Один из самых живучих мифов государственной пропаганды звучит так: гомосексуальность — это «западная зараза», «чуждая новомодная ценность», нечто, чего на «исконной» русской земле никогда не было и быть не могло. Из этого мифа логически вытягивается всё остальное: раз «не было» — значит, можно «вернуть как было». Запретить, стереть, объявить «экстремизмом» и сделать вид, что так и стояло тысячу лет.
Удобство этого мифа в том, что он не требует доказательств. Он опирается на интуитивное «ну все же знают», на отсутствие у большинства привычки читать первоисточники, на школьные курсы истории и литературы, из которых вычищено всё «неудобное». Миф живёт ровно до тех пор, пока его не проверяют.
Проблема в том, что историю невозможно отменить законом. И если открыть источники — свидетельства иностранных послов, летописи, жития, хроники соседей, церковные покаянные книги, сборники народных сказок, выясняется любопытная вещь: однополая любовь, однополый секс и тревога вокруг них присутствуют в русской культуре ровно столько же, сколько существует письменность на этой территории.
Но есть и вторая, более горькая часть правды: многое из этой истории мы не можем прочитать — потому что оно было целенаправленно уничтожено. О ней приходится судить по обломкам, по тому, что не успели или не смогли вымарать. Это разговор не только о том, что было, но и о том, что у нас отняли.
Сделаю сразу оговорку, без которой честный текст невозможен: категории «гей», «гомосексуал», «гетеросексуал» — понятия более поздние, появившиеся в XIX–XX веках, и натягивать их на средневековых людей было бы анахронизмом. Но человеческое влечение, нежность между мужчинами, гомоэротика и связанные с ней страхи существовали. И след их остался — несмотря ни на что.
Тишина на месте язычества — и почему эта тишина не означает пустоты
Начать честный разговор о дохристианской Руси приходится с признания: прямых письменных источников о ней почти нет. Восточные славяне до крещения 988 года были бесписьменной (в смысле собственной развитой традиции) культурой; всё, что мы знаем об их верованиях и нравах, дошло до нас в пересказе — и почти всегда в пересказе их идеологических противников, христианских книжников, которые описывали язычество затем, чтобы его осудить и искоренить.
Это создаёт парадокс. Мы не можем привести подлинный языческий текст, где славянин спокойно говорит об однополой близости, по той простой причине, что языческих текстов вообще не сохранилось. Их и не могло сохраниться в том виде, в каком хотелось бы: устная традиция была планомерно вытеснена, а письменная фиксация оказалась в руках Церкви.
И здесь важно не поддаться соблазну. В современной литературе — особенно нео-языческой и популярной — встречаются порой красивые утверждения о «славянских ритуальных однополых практиках», о «купальской свободе», о «воинских мужских союзах с гомоэротической инициацией». Звучит эффектно. Но честный исследователь обязан сказать прямо: достоверных, подтверждённых источниками данных о специфически славянских ритуально-инициационных гомосексуальных обрядах у нас нет. Это область реконструкций и гипотез, а не документированных фактов, и выдавать гипотезу за факт — значит делать ровно то, в чём мы упрекаем государственную пропаганду.
Что мы можем сказать достоверно? Несколько вещей.
Первое. Праздники вроде Ивана Купалы (ночь летнего солнцестояния), сохранившие явный дохристианский пласт, действительно были связаны с временным снятием обычных социальных и сексуальных ограничений — купальская ночь в этнографических описаниях XIX века предстаёт временем эротической вольности, совместных купаний, прыжков через костёр парами, ослабления строгих норм. Именно поэтому Церковь веками боролась с Купалой как с «бесовским» и «блудным» праздником. Но сухая этнография не встречает акцента на однополой вольности; приписывать Купале документированный однополый ритуальный аспект мы права не имеем — источники этого не говорят.
Второе, и более важное. То, что мы не можем этого прочитать, — само по себе результат. Языческая сексуальная культура, какой бы она ни была, была стёрта настолько тщательно, что от неё остались лишь негативные отпечатки: запреты, обличения, перечни «грехов» в церковных покаянных текстах. О существовании явления мы порой узнаём только из того, что его яростно запрещали. Нельзя запрещать то, чего нет.
И вот тут начинается главная линия всего нашего разговора — о цензуре.
Кто держал перо: Церковь как редактор исторической памяти
Чтобы понять, почему квир-историю приходится собирать по крупицам, нужно понять простую структурную вещь: на протяжении почти всей письменной истории Руси монополией на письмо, переписывание и хранение текстов обладала Церковь. Монахи были писцами. Монастыри были библиотеками и образовательными центрами. Духовенство решало, что переписать в новые тома, а что оставить истлевать забытым; что объявить полезным для души, а что — «бесовским» и подлежащим уничтожению.
Это не исключительно славянская особенность — это общая судьба дохристианского наследия по всей Европе. Самый известный и хорошо изученный пример — кельтско-ирландская традиция. Дохристианская Ирландия обладала богатейшей устной культурой, и записана она была именно христианскими монахами в монастырских скрипториях. Эти монахи были одновременно и спасителями, и цензорами: они сохранили саги — но пропустили их через христианский фильтр, смягчая, переписывая, вычищая то, что считали непристойным или языческим. А зачастую и демонизируя дохристианских жрецов, которые в их версии непременно были демонопоклонниками, и женщин, которые, будучи облеченными властью — непременно становились ведьмами. Многое было утрачено навсегда просто потому, что церковные сановники не сочли нужным переписать ветшающую рукопись или решили опустить неудобные детали.
Та же логика работала и на Руси. Языческие представления о теле и сексуальности не имели шанса быть записанными нейтрально — у пера была одна рука, и эта рука принадлежала институту, для которого внебрачный и тем более однополый секс был грехом по определению. Целые пласты народной культуры существовали века в устной форме именно потому, что письменная культура не спешила принимать их в свои объятья. Когда в XIX веке Афанасьев собрал «заветные сказки» — сборник эротических устных сказаний российских народов, цензура не позволила издать их в России — их печатали анонимно в Женеве. Это и есть механизм в действии: не «такого не было», а «такому не дали быть записанным и напечатанным».
Запомним этот момент, мы вернёмся к нему в финале: отсутствие источника часто означает не отсутствие явления, а присутствие цензора.
«Свидетельство иностранцев»: каким видели русские нравы приезжие
Впрочем, даже в средневековом мире, спрятать что-то столь массовое, как существование квиров, полностью было невозможно. И сейчас мы поговорим о том, что цензоры всё же не смогли проконтролировать: взгляд со стороны. Иностранные дипломаты, купцы и путешественники писали свои отчёты дома, вне досягаемости русской церковной цензуры, — и потому их свидетельства особенно ценны.
Важнейшая оговорка по датировке: нижеследующие свидетельства относятся не к языческой, а к Московской Руси XVI–XVII веков — то есть к глубоко христианскому, православному государству спустя полтысячи лет после крещения. И именно это придаёт им особую ценность: если даже через шестьсот лет православия иностранцы поражались терпимости славян к однополым связям, то о какой «вечной чистоте нравов» вообще может идти речь?
Сигизмунд Герберштейн, посол Священной Римской империи, дважды побывавший в Москве в начале XVI века, оставил знаменитые «Записки о Московии». Иностранные наблюдатели его эпохи и последующих десятилетий неоднократно отмечали, что содомия на Руси распространена куда шире и наказывается куда мягче, чем на католическом и протестантском Западе — и что говорят о ней свободно, без того ужаса, который сопровождал эту тему в Западной Европе, где за неё жгли на кострах.
Адам Олеарий, секретарь голштинского посольства, в своём подробнейшем «Описании путешествия в Московию» (середина XVII века) прямо писал о распространённости однополых связей среди русских, в том числе открытой и не особо порицаемой бытовым окружением, упоминая её наряду с пьянством как черту, бросавшуюся в глаза европейцу.
Английский поэт-дипломат Джордж Тёрбервилль, побывавший в России с посольской делегацией в 1568 году, в стихотворных посланиях на родину с возмущением (и нескрываемым изумлением протестанта) описывал нравы русских крестьян, упоминая открытость однополых отношений как нечто, что местных совершенно не шокирует.
Наконец, важнейшее свидетельство «изнутри славянского мира»: хорватский мыслитель и панславист Юрий Крижанич, проживший в России долгие годы в XVII веке, в своих сочинениях с горечью моралиста сетовал на распространённость этого «порока» среди русских и на отсутствие должного стыда и строгости в его осуждении.
Сложим картину. Перед нами — независимые друг от друга наблюдатели разных национальностей и конфессий (немец-католик, немец-протестант, англичанин, хорват-католик), на протяжении полутора веков фиксирующие одно и то же: в Московии однополые связи распространены и относятся к ним заметно спокойнее, чем в современной им Европе. Это не пропаганда, не один предвзятый автор, а сходящийся хор внешних свидетелей.
И заметьте иронию: на Западе той эпохи за содомию казнили, а приезжие западные европейцы поражались русской терпимости. То есть в XVI–XVII веках «толерантным» в глазах Запада был как раз русский Восток. Сегодняшняя риторика про «загнивающий толерантный Запад» и «целомудренную Россию» в исторической перспективе оказывается вывернута наизнанку.
«Свидетельство врага»: как обвинение становится оружием
Теперь — другой регистр свидетельств, где об однополом упоминают не нейтрально, а с осуждением, чтобы очернить соседа.
Польский историк Ян Длугош в XV веке в «Анналах славного Королевства Польского» от 1076 года описывает зимовку короля Болеслава II Смелого в Киеве и утверждает, что король «опустился до… содомии, подражая порочным нравам русских, у которых это преступление было в обычае».
Следует отметить важный нюанс: Длугош писал спустя почти четыре столетия после событий, был враждебен к Руси, и его фраза — прежде всего полемический выпад, топос «победа и роскошь развращают войско». Как «доказательство нравов Киевской Руси» это не особенно работает.
Но кое-что эта цитата доказывает безотказно. Она показывает, что обвинение в однополых связях было стандартным риторическим оружием против чужого народа: «это у них, не у нас». Приёму как минимум шестьсот лет, и сегодня он работает точно так же — изменили только вектор: теперь «развращённые чужие» сидят на Западе, и уже якобы русские должны бояться «подражать» им. Структура мысли неизменна, меняется лишь направление указующего перста.
Юрий Боголюбский: первый «русский муж» грузинской царицы
Случай конкретный и зафиксированный почти современниками.
Юрий (Георгий) Андреевич, сын владимирского князя Андрея Боголюбского и внук Юрия Долгорукого, в 1185 году стал первым мужем грузинской царицы Тамар. Брак, заключённый знатью против воли царицы, оказался катастрофой и распался. Грузинская хроника «Жизнь царицы цариц Тамар» показательна уже зачином: Тамар разумно хочет сперва узнать «нрав и природу» чужеземца, но знать давит на неё бездетностью дома и справляет свадьбу «помимо её воли». А затем «исполнилось предсказание Тамар»: у «русского» проявились «скифские нравы» — при «омерзительном пьянстве» он стал совершать «много неприличных дел, о которых излишне писать».
Уточним: «скифские нравы» и «неприличные дела» — это эвфемизмы, и их расшифровка (в историографии — содомия и иные неприемлемые для двора практики) частично остаётся реконструкцией. Хронист сознательно не уточняет деталей и при этом явно тенденциозен — текст оправдывает развод и Тамар, и потому заинтересован очернить отвергнутого мужа.
И всё же структура снова поучительна. Перед нами реальный русский князь XII века, потомок «канонического» владимирского правителя, которого источник прямо связывает с однополым поведением. И снова работает та же риторика чужеродности: грузин называет нравы «скифскими» — варварскими, северными, чужими. Для поляка порок «русский», для грузина — «скифский», для самих русских позже — «иноземный». Никто не хочет признать его «своим». А из суммы этих взаимных «это не у нас, это у них» как раз и видно, что явление было распространено повсюду.
Борис и Глеб, Ахилл и Патрокл: язык любви в святом тексте
Самый тонкий сюжет — и требующий максимальной аккуратности.
«Сказание о Борисе и Глебе» — один из первых оригинальных памятников древнерусской литературы, житие первых русских святых-страстотерпцев. Сам Борис изображён в полном смирении: услышав злой шёпот убийц вокруг шатра, он молится и цитирует апостола Павла, задавая всей сцене эмоциональный ключ: «Любы вьсе тьрпить… не ищьть своих си» и «Боязни в любъви несть — съвьршеная бо любы вън отъмещеть боязнь». Слово «любовь» — смысловой центр сцены.
Рядом с умирающим князем — его отрок (юный слуга-любимец), родом «угрин» (венгр), которого предание называет Георгием. Когда убийцы — «оканьнии Путьша, Тальць, Еловичь, Ляшько» — пронзают Бориса, отрок бросается на тело господина:
«Да не остану тебе, господине мой драгый, да идеже красота тела твоего увядаеть, ту и аз съподоблен буду съконьчати живот свой!»
«Где увядает красота тела твоего, там и я удостоюсь окончить жизнь свою». Юноша гибнет, прильнув к телу, — и убийцы отрубают ему голову, чтобы снять золотую гривну, дар князя.
Важнейшая оговорка. Я не утверждаю, что автор вкладывал сюда эротический смысл, и не «назначаю» Бориса и отрока парой. В средневековой христианской культуре это прежде всего образ верности до смерти, любви в евангельском смысле — «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Читать это как «доказательство гомосексуальности» было бы недостоверно и анахронично.
Но обратите внимание на сам язык. «Красота тела твоего», желание не пережить любимого, телесная близость в смерти — это поэтика великих пар мировой культуры. Кроме того, можно отчётливо сопоставить эпизод с парой Ахилл и Патрокл: скорбь Ахилла по Патроклу столь безмерна, что он не хочет жить дальше, а античная традиция (от Эсхила и Платона) прямо читала эти отношения как любовные. Гомер не называл их любовниками — но культура увидела в них модель мужской любви.
Суть не в том, чтобы переписать смысл жития. Суть в том, что древнерусская культура располагала языком для описания глубокой, телесной, самоотверженной любви между мужчинами — и поместила его в центр канонического святого текста. Его не привезли «с Запада» в XX веке. Он был в русскоязычной письменной традиции уже много столетий.
Сказки Афанасьева: народ, который не стеснялся тела
Спустимся из теремов и скрипториев на сельскую завалинку. Александр Афанасьев собрал не только «приличные» сказки, но и «Русские заветные сказки», которые цензура не позволила издать в России, — их напечатали анонимно в Женеве (около 1872 года). Это та самая устная народная культура, которую письменная традиция веками не пускала на бумагу.
В сказке «Дурень» завязка строится на грубо-физиологической шутке, а финал — на откровенной формуле про аутоэротику. В «Мужике за бабьей работой» — каскад телесного абсурда и срама вокруг наготы и гендерной инверсии (мужчина взялся за «бабью» работу и опозорился).
Важно отметить: «гей-сюжета» в этих двух текстах нет. Но они иллюстрируют другое: народная культура относилась к телу и сексуальности куда свободнее, чем нам внушает «традиционная» консервативная риторика. Идея о «стыдливо-контрсексуальном исконном народе» — позднейшая идеологическая конструкция, сшитая из отцензурированных хрестоматий. И сам факт, что эти сказки пришлось печатать анонимно за границей, — ещё одно звено в цепи цензуры, о которой мы говорим.
Резюмируем
- Однополые отношения и язык мужской любви присутствуют в источниках, связанных с Русью, от ранней письменности до фольклора XIX века.
- Иностранные послы XVI–XVII веков независимо друг от друга фиксировали в православной Московии терпимость к однополым связям, поражавшую христианский Запад той эпохи. Это разрушает миф о «вечной чистоте» уже на христианском материале.
- О дохристианском пласте мы можем судить лишь по обломкам — и честно признаём пределы знания, не выдавая реконструкции за факты.
- Тревога и осуждение тоже существовали — но как оружие против «чужого». Для поляка порок «русский», для грузина — «скифский», для современной власти — «западный». Логика «зараза приходит извне» — древний шаблон, а не открытие наших дней.
- Современные ярлыки сюда напрямую не прикладываются — уважение к источнику требует осторожности.
- Но главный тезис пропаганды рушится в любом случае. Киевский отрок XI века, владимирский князь XII века, обвинение Длугоша, свидетельства Герберштейна, Олеария, Тёрбервилля, Крижанича, заветные сказки — всё это написано задолго до всякого «гей-лобби».
Голос, который не заглушить
Какой же вывод из этого всего можно сделать? Квир-историю России приходится собирать по крупицам не потому, что её было мало, а потому, что её систематически стирали. Столетиями монополией на письмо владел институт, для которого эта часть человеческой жизни была грехом по определению, — и он распоряжался памятью соответственно. Цензура — это ведь не только костёр и запрет на печать (хотя «заветные сказки» и пришлось издавать анонимно за границей). Это ещё и тихое неперенесение строки в новую рукопись: пропустить абзац, опустить деталь, сгладить подробность. Самое эффективное стирание — то, после которого никто не замечает пустоты.
И всё же даже после столетий методичного редактирования памяти крупицы остались. Отрок, обнявший тело князя, в самом святом из текстов. «Скифские нравы» грузинской хроники. Раздражённое «у русских это в обычае» польского хрониста. Изумлённые записки иностранных послов. Сказки, которые народ рассказывал, как ни запрещай. Их сохранность не случайна, но и не гарантирована чьей-то доброй волей — просто всех голосов не заглушить разом. Следы остаются даже в самих запретах: в обличениях, в перечнях «грехов», во враждебных пересказах. Палач может отрубить голову жертве, но топор оставит на плахе рубец.
И в этом — прямой урок для сегодняшнего дня. Нынешняя российская власть, объявившая квир-людей «чуждым элементом», «экстремистами», «угрозой традиционным ценностям», занимается ровно тем же ремеслом, что и средневековый писец, не переносивший «греховную» строку в новый манускрипт. Это попытка отредактировать память в реальном времени и задним числом подтвердить миф о «вечной чистоте». Метод не изменился за тысячу лет — изменились лишь инструменты: вместо ветшающего пергамента реестры «запрещённого», вместо монастырского скриптория ведомственные предписания и чёрные списки. Но у метода есть неустранимый изъян: цензура никогда не бывает полной. Если стереть всё не сумела Церковь, контролировавшая письменность веками, то у современной бюрократии в эпоху мгновенного копирования шансов ещё меньше.
Поэтому вернуть эти тексты в общий разговор — важнейшая форма культурного сопротивления. Не ради того, чтобы «доказать право на существование» через средневековых князей и святых: ничьё достоинство не нуждается в историческом обосновании, и право человека быть собой не произрастает из летописи. Дело в другом: присвоение и переписывание истории — инструмент контроля. Когда государство заявляет «такого у нас никогда не было», оно претендует на монополию над прошлым, чтобы оправдать насилие в настоящем. Отказываться отдавать ему эту монополию — значит отказываться исчезать из истории, в которой ты всегда был.
При этом честность остаётся нашим главным оружием и принципиальным отличием от пропаганды. Мы не превращаем Бориса и отрока в любовников, не выдаём эвфемизмы «скифских нравов» за прямое свидетельство, не вычитываем из сказки про дурака того, чего там нет. Мы прямо признаём, что о дохристианском пласте знаем слишком мало, — и объясняем почему. Именно готовность оговаривать спорное и отделять факт от реконструкции делает наш разговор сильнее любого пропагандистского лозунга, у которого оговорок нет.
Итог прост. Можно убрать книгу с полки — но не из всех рук сразу. Можно вычеркнуть строку — но не из всех списков. Можно заставить замолчать человека на трибуне — но не каждого на площади. Спустя века кто-то всё равно открывает старую рукопись и читает слова отрока о красоте тела его господина. Голос всегда находит своего слушателя — вопрос лишь во времени.
Мы здесь были всегда. И будем.
Автор: А. Бабаев
Материал публикуется в рамках конкурса «Журналистика как сопротивление». Конкурс поддерживает независимые голоса квир-авторов, журналистов и блогеров, работающих в условиях цензуры, репрессий и войны.
Источники и список литературы:
- Первоисточники (исторические памятники)
- Сказание о Борисе и Глебе // Библиотека литературы Древней Руси / РАН, ИРЛИ (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачёва, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. — СПб.: Наука, 1997. — Т. 1: XI–XII века.
- Жизнь царицы цариц Тамар / пер. со старогруз., предисл. и коммент. В. Д. Дондуа; под ред. С. Г. Каухчишвили. — Тбилиси: Мецниереба, 1985. — (Памятники грузинской исторической литературы).
- Картлис Цховреба (История Грузии) / гл. ред. Р. Метревели. — Тбилиси: Артануджи, 2008. (Корпус грузинских летописей, включающий хронику царствования Тамар.)
- Длугош Ян. Анналы, или Хроники славного Королевства Польского (Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae). — Кн. III–IV (события XI в., запись под 1076 г.). (Академическое издание: Ioannis Dlugossii Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae. — Warszawa: PWN.)
- Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии (Rerum Moscoviticarum Commentarii) : в 2 т. / под ред. А. Л. Хорошкевич. — М.: Памятники исторической мысли, 2008.
- Олеарий Адам. Описание путешествия в Московию / пер. с нем. А. М. Ловягина. — М.: Русич, 2003 (репринт изд. 1906 г.). (Ориг.: Vermehrte Newe Beschreibung der Muscowitischen und Persischen Reyse, 1656.)
- Тёрбервилль Джордж (Turberville G.). Стихотворные послания из России 1568 г. // в составе: Hakluyt R. The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation. — London, 1589 (и последующие изд.).
- Крижанич Юрий. Политика / подгот. текста и пер. А. Л. Гольдберг; под ред. М. Н. Тихомирова. — М.: Наука, 1965.
- Народные русские сказки А. Н. Афанасьева : в 3 т. / изд. подгот. Л. Г. Бараг, Н. В. Новиков. — М.: Наука, 1984–1985. — (Литературные памятники).
- Русские заветные сказки / собр. А. Н. Афанасьева. — [Женева], ок. 1872 (изд. анонимно). (Совр. науч. переиздание: М.: Ладомир, 1997.)
- Научная литература
- Левин Ив (Levin E.). Секс и общество в мире православных славян, 900–1700 / пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2006. (Ориг.: Levin E. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700. — Ithaca: Cornell University Press, 1989.)
- Карлинский Саймон (Karlinsky S.). Russia’s Gay Literature and Culture: The Impact of the October Revolution // Hidden from History: Reclaiming the Gay and Lesbian Past / ed. M. Duberman et al. — New York: NAL, 1989.
- Healey Dan. Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent. — Chicago: University of Chicago Press, 2001.
- Успенский Б. А. Антиповедение в культуре Древней Руси // Успенский Б. А. Избранные труды. — М.: Гнозис, 1994. — Т. 1.
- Лихачёв Д. С. Великое наследие: Классические произведения литературы Древней Руси. — М.: Современник, 1980.
- Топорков А. Л., Толстая С. М. Иван Купала // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. — М.: Международные отношения, 1999. — Т. 2.
- Boswell J. Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality. — Chicago: University of Chicago Press, 1980.
