Однажды к колючей проволоке ограды авиабазы Гринхэм-Коммон в Беркшире кто-то подвесил пару детских башмачков. Потом появились яркие вязаные и сшитые из лоскутов полотна, игрушки, фотографии и рисунки, тщательно закатанные в полиэтилен, для защиты от непогоды. К 1982 году несколько сотен метров ограждения были покрыты этим узором из личных, живых, совершенно безобидных вещей. Военная база, которая должна была внушать страх, стала декорацией для первого Женского лагеря мира — Greenham Common Women’s Peace Camp. Забор проиграл в этой визуальной битве женщинам, отказавшимся от него уходить.
Обитаемый протест
В августе 1981 года тридцать шесть женщин прошли пешком сто двадцать километров из Уэльса до базы Королевских ВВС в Беркшире, где правительство планировало разместить американские крылатые ракеты. Они принесли письмо с требованием публичных дебатов и рассчитывали, что их выслушают, но говорить с ними отказались. Тогда несколько женщин приковали себя цепями к воротам базы. Так началась история, которая длилась девятнадцать лет и породила совершенно новый тип протеста. Активистки не просто обозначили своё присутствие, а буквально поселились у границ базы.
Разовая акция всегда имеет границы — обозначив позицию, люди неизбежно возвращаются к привычным делам. Государство давно освоило этот формат. Власти позволяют силовым структурам действовать по отработанному сценарию — оцепить территорию, разогнать протестующих или просто дождаться, пока участники устанут и разойдутся сами.
Лагерь устроен иначе. Его невозможно переждать, потому что у него нет фиксированного времени завершения. Здесь инструментом сопротивления становится сама жизнь. Повседневный быт, перенесенный в «неположенное» место, перестаёт быть частным делом и превращается в вызов системе, потому что не подчиняется логике государственного контроля.
У каждых из девяти ворот базы Гринхэм-Коммон со временем возникли отдельные поселения со своим характером и правилами. Например, Бирюзовые ворота связывали с веганской и нью-эйдж-средой, а у Фиолетовых заметнее была религиозная и духовная линия протеста. Так появилась система навигации, превратившая периметр базы в организованное социальное пространство.
Один из первых баннеров, вывешенных на ограждении базы Гринхэм-Коммон, 1981 год
Жизнь у забора не была романтичной в том смысле, в котором это слово обычно употребляют. Дождь в этой местности идёт круглый год примерно через день, а температура зимой опускается до нуля. Протестующие строили укрытия из веток, брезента и полиэтилена. Горячей воды не было, как и нормальных туалетов. Добавьте к этому регулярные погромы, которые полицейские устраивали обычно на рассвете, иногда несколько раз в месяц. Полицейские уничтожали укрытия и конфисковывали имущество. Женщин арестовывали, а после задержания отпускали глубокой ночью далеко от лагеря, что означало долгий путь назад в темноте, холоде и сырости, часто без нормальной одежды. Но женщины возвращались и восстанавливали лагерь снова и снова. Эти циклы выселения-возвращения повторялись годами и сами по себе стали формой политического высказывания.
Лагерь был живой сетью отношений и практик, что оказалось для государственной машины серьёзной проблемой. Когда спецтехника с грохотом зачищала стоянку у одних ворот, женщины просто переносили вещи к соседним. Пока полиция составляла протоколы и грузила в автозаки одну группу активисток, рядом уже обустраивалась другая. У этой структуры не было «командного центра», который можно было бы ликвидировать. На место задержанных вставали те, кто до этого был в тени, и повседневная жизнь лагеря, а значит и протест, продолжались.
В феврале 1982 года лагерь в Гринхэме объявили исключительно женским и попросили мужчин уйти. Для лесбиянок, игравших важную роль в жизни лагеря, это стало естественным продолжением их повседневности вне привычных социальных сценариев — без государственных гарантий, официального родства и мужского посредничества. Для многих других участниц — первым опытом жизни в пространстве, свободном от навязанных социальных ролей.
Акция «Обними базу», Гринхэм-Коммон, 12 декабря 1982 года
Women-only формат поменял базовые настройки отношений внутри лагеря — теперь женщины могли принимать решения и действовать без необходимости уступать мужскому доминированию как чему-то само собой разумеющемуся. Лесбийское сообщество привнесло в эту среду уже освоенные и проверенные на практике инструменты самоорганизации. Аффинити-группы (малые группы доверия), консенсус как способ принятия решений и принцип распределенной ответственности — все эти методы были хорошо отработаны в лесбо-феминистских инициативах ещё до появления первых лагерей мира.
Модель «обитаемого протеста», опробованная у забора британской авиабазы, оказалась достаточно гибкой, чтобы её могли перенять активистки по всему миру.
В разных странах женщины создавали пространства сопротивления рядом с военными базами, складами оружия и инфраструктурой холодной войны. Они не были точными копиями друг друга, существовали в разных политических условиях и сталкивались с разными формами давления, но сама логика протеста не менялась — женщины собирались рядом с местами военной власти и превращали своё присутствие, быт и взаимную поддержку в политическое действие.
В 1983 году модель женского лагеря была адаптирована в США. Здесь группа активисток организовала поселение, выбрав целью Seneca Army Depot — склад, откуда ракеты отправлялись в Европу.
«Ведьмы Сенеки»
Несколько полицейских машин подъехали к старому фермерскому дому в штате Нью-Йорк неподалёку от большого армейского склада. За несколько дней на участке вокруг этого дома вырос пёстрый палаточный городок, в котором кипела жизнь. Десятки женщин обустраивали быт, явно намереваясь оставаться здесь не один день. Они сколачивали длинные столы и скамьи, натягивали между деревьями верёвки для просушки белья и организовывали полевые кухни. Полицейские потребовали немедленно всё убрать и освободить территорию, но в ответ женщины предъявили им бумаги, подтверждающие право коллективной собственности на этот дом и ещё на 21 гектар земли, прилегающий к территории военного объекта.
В основе организационной структуры лагеря Seneca Women’s Encampment for a Future of Peace and Justice лежали идеи радикального феминизма и лесбийского сепаратизма. Активистки с самого начала рассматривали милитаризм как часть единой системы, включающей патриархат, расизм, гомофобию, социальное неравенство и разрушение экологии. Они строили альтернативное женское пространство свободное от иерархии и логики силы, принятой по ту сторону забора с колючей проволокой.
Активистки Seneca Women’s Encampment во время акции прямого действия, 1983 год
Столь радикальная автономия вызывала ярость у консервативного окружения. Наиболее острое столкновение произошло в соседнем городке Ватерлоо, когда агрессивная толпа местных жителей заблокировала участниц мирного шествия. Женщинам угрожали и забрасывали их камнями, выкрикивая обвинения в симпатиях к коммунизму, ведьмовстве и, конечно, лесбиянстве.
События в Ватерлоо обнажили глубокий конфликт ценностей. Местные жители видели в женщинах из Сенеки не просто политических оппоненток, а разрушительниц привычного жизненного уклада. В этой ситуации обвинения в лесбиянстве были удобным ярлыком, с помощью которого можно было не обсуждать ни ядерное оружие, ни роль Seneca Army Depot, ни право женщин на политическое действие.
С похожей реакцией столкнулись и активистки лагеря Cockburn Sound Women’s Peace Camp, появившегося в 1984 году рядом с крупной американской военно-морской базой в Западной Австралии. Лесбиянки здесь, как и их американские и британские соратницы, привнесли в протест радикальную феминистскую оптику. В их анализе присутствие ядерного флота было неотделимо от функционирования индустрии «отдыха и развлечений», созданной для обслуживания моряков.
Ночью 12 декабря 1984 года около пятисот участниц лагеря прошли маршем через район красных фонарей в расположенном неподалёку городе Фримантл. Их сопровождал внушительный конвой из двухсот пятидесяти полицейских — пеших, конных и на мотоциклах. Власти ожидали столкновений протестующих с работницами и охраной увеселительных заведений, но на этот раз обошлось без насилия.
Активистки стремились привлечь внимание к тому, как связаны между собой милитаризм и сексуальная эксплуатация. С точки зрения армейского командования, доступ к секс-услугам — это необходимый для поддержания боеспособности личного состава элемент обеспечения базы. Моряки получают отдых на берегу, владельцы баров, гостиниц и секс-бизнеса — прибыль, в проигрыше остаются только местные женщины, чьи тела фактически превращаются в ресурс для армии, стоящий в одном ряду с консервами или горючим.
Активистки Cockburn Sound Women’s Peace Camp демонстрируют самодельный флаг коренных народов Австралии, 1984 год
Власти и часть общества отвечали на протест открытой враждебностью. Лагерь вызвал реакцию, несоразмерную реальной угрозе, а к обычному сопротивлению мирным демонстрациям добавился страх перед женской самодостаточностью, которую олицетворяли лесбиянки. Одна из участниц Кокберн-Саунд, вспоминая, как в неё швырнули камень из проезжавшей мимо машины, рассказывала, что в тот момент было невозможно понять, что именно вызвало агрессию — её участие в антиядерном лагере или то, что её посчитали лесбиянкой.
Не все участницы лагерей мира хотели, чтобы их публично связывали с лесбийской политикой. Некоторые считали, что не стоит давать противникам готовый повод для дискредитации, а прессе — для насмешек. Кроме того, открытая связь с лесбиянками могла отпугнуть сочувствующих и изолировать активисток от более широкого антиядерного движения. Так произошло, например, в другом лагере — в засушливой Центральной Австралии, неподалёку от американо-австралийской базы Pine Gap.
Лесбийский вопрос
Pine Gap Women’s Peace Camp вырос в 1983 году в самом центре континента рядом со станцией спутниковой разведки. В отличие от Гринхэм-Коммон, где забор базы разрезал покрытые вереском холмы, Пайн-Гэп находился совсем в другой визуальной реальности. Среди красной, выжженной солнцем центрально-австралийской пустыни и сухих хребтов Макдоннелл белые купола антенн выглядели вызывающе инородными. Идеально гладкие и герметичные, они не имели ничего общего с этой землёй.
В Пайн-Гэп лесбийская видимость стала предметом внутреннего напряжения. Лесбиянки были частью лагеря, его политического языка и повседневной культуры, но именно их присутствие противникам было легче всего использовать против всего движения. Организаторки пытались противостоять враждебной прессе, предъявляя обществу более приемлемые фигуры женского протеста — матерей, бабушек и даже монахинь. Самоцензура заставляла выбирать, какой образ женщины будет выглядеть достаточно респектабельным и безопасным, а какой сочтут слишком резким, слишком политическим или слишком лесбийским.
Плакат, изготовленный участницами Pine Gap Women’s Peace Camp, 1983 год
Например, перед открытием лагеря, чтобы привлечь внимание к своей работе, активистки создали большое коллективное полотно, название которого можно перевести как «Удвоим наши ряды» (Double Our Numbers). Это был лоскутный баннер, сшитый из отдельных панелей, которые заранее присылали женщины и женские группы из разных мест. Он должен был демонстрировать, кто участвует в движении и с какими смыслами они туда приходят.
Среди панелей была одна под названием «Лесбиянки без страха за собственное выживание» (Lesbians without Fear for Their Own Survival), изображающая двух целующихся женщин с розовым треугольником, а рядом — призыв «выйти из шкафов». Это было открытое заявление, о том, что лесбиянки находятся внутри антиядерного движения наравне со всеми. Именно поэтому этот фрагмент оказался проблемным. Его дважды не допустили к публичному показу — сначала перед открытием лагеря, затем уже после его закрытия на выставке в Сиднее. Формально лесбийское высказывание было частью общего полотна, но в моменты, когда движение обращалось к внешней аудитории, его убирали.
Однако для других участниц видимость была принципиально важна. Они понимали, что нельзя бороться с милитаризмом и одновременно оставаться удобными для общества, дистанцируясь от лесбиянок. Подобный компромисс означал бы согласие с теми самыми правилами игры, которые они подвергали критике. Невозможно всерьез спорить с культом силы и власти, если ты боишься нарушить «традиционные ценности».
В этой атмосфере политическое противостояние становилось глубоко личным. Одна из участниц вспоминала, что именно в Пайн-Гэп она осознала свою идентичность, ощутив себя одновременно «начинающей лесбиянкой» (baby lesbian) и «начинающей феминисткой» (baby feminist). Это самоопределение рождалось из повседневного опыта жизни в сообществе, где привычные социальные иерархии сознательно не воспроизводились.
Лесбийская повестка стала полем битвы за саму суть протеста. Оппоненты использовали её как инструмент для дискредитации движения, тогда как для самих активисток она была возможностью продемонстрировать радикальность их вызова. Здесь речь шла не только о ядерных ракетах, но и о праве женщин жить, любить и сопротивляться на своих условиях — вне тех ролей, которые государство считало для них допустимыми.
Неправильные женщины
Информационные кампании против женских лагерей мира отличались предсказуемостью. Вне зависимости от страны и конкретного издания, журналисты в США, Австралии и Европе использовали схожие приёмы, лишь немного адаптируя общий шаблон под местный контекст.
Во-первых, о лагере писали не как о протестной акции, а как о пространстве сексуальной девиации — «рассадник лесбийского секса» (hotbed of lesbian sex), «оргии у военного забора», «сборище извращенок». Британские таблоиды, прежде всего The Sun и Daily Mail, отрабатывали эту линию с особой последовательностью. Кроме того, авторы таких материалов противопоставляли «диких лесбиянок» тем, кто якобы «искренне хотел мира». Само их присутствие в лагере преподносилось как то, что «портит» протест, делает его ненастоящим или пошлым в глазах обывателя.
Участниц описывали через внешность, сексуальность и отказ соответствовать привычному образу «нормальной» женщины. Так сексуальность, реальная или приписанная, становилась способом лишить протест политического смысла, подменив разговор о необходимости ядерного разоружения вопросами о том, кто эти женщины, почему они живут без мужчин и чем занимаются в своих палатках по ночам.
Второй стратегией стала патологизация материнства. Активисток изображали «плохими матерями», бросившими детей и мужей ради скандальной авантюры, утратившими связь с «нормальной жизнью» и женским призванием. Так этих женщин лишали морального права говорить от имени будущего. Если они «плохие матери», а то и вовсе бездетные лесбиянки, значит, их аргументы о безопасности детей и угрозе ядерной войны можно было не учитывать.
Третий любимый прессой приём — маргинализация через гигиену, точнее её предполагаемое отсутствие. «Грязные», «немытые», «вонючие» — телесная нечистота как метафора нечистоты моральной. Обвинение в нечистоплотности работало как сигнал классовой опасности — они не такие, как мы, они живут иначе, это может быть даже заразно.
И, наконец, в ход шла политическая демонизация. Женщин обвиняли в том, что они коммунистки и агентки Москвы. В США выходили статьи, где участниц лагеря называли «ведьмами Сенеки» (Witches of Seneca), а сам лагерь — «ведьминским сборищем», связывая его с криминальностью, угрозой семье и государству.
Создавая через образы «неправильных» женщин атмосферу подозрения и отвращения, медиа выстраивали барьер между активистками и остальным обществом. Но это не остановило женское антиядерное движение. Десятки лагерей мира продолжали существовать годами, привлекали тысячи участниц, снова и снова возвращая разговор к тому, от чего пресса пыталась отвлечь внимание — ядерному оружию, милитаризму и праву женщин говорить от имени будущего.
Если сегодня вы решите приехать в Гринхэм-Коммон, то обнаружите на месте авиабазы большой общественный парк. Здесь гуляют люди, восстановлены вересковые пустоши и пастбища. Бетонные бункеры, в которых хранились крылатые ракеты, частично сохранились, но заросли травой, постепенно становясь частью пасторального пейзажа южной Англии.
Женские лагеря мира стали школой для целого поколения активисток, которые позже строили квир-движение 90-х и нулевых. Активистки разъехались по всему миру, увозя с собой уникальные тактики самоорганизации, которые позже стали фундаментом для крупных протестов и масштабных кампаний против глобализации. Наследие этих лагерей осталось в методах, которые сегодня стали базовыми для многих низовых движений. Принятие решений через консенсус, работа в малых группах доверия и создание сетей взаимопомощи — все эти инструменты оттачивались в палатках под дождём и постоянным давлением полиции и прессы. Солидарность, выстроенная на горизонтальных связях, оказалась долговечнее военных доктрин, опиравшихся на силу и секретность.
Тот самый «рассадник лесбиянства», которым таблоиды тех лет пугали обывателей, на деле оказался лабораторией новых общественных отношений. Именно эти женщины поставили под вопрос исключительное право государств решать, что такое безопасность, и доказали, что защита будущего может начинаться не с ракетных шахт, а с тех связей, которые люди создают между собой.
Материал публикуется в рамках конкурса «Журналистика как сопротивление». Конкурс поддерживает независимые голоса квир-авторов, журналистов и блогеров, работающих в условиях цензуры, репрессий и войны.
Авторка: Лилия Вежеватова
Телеграм | Фейсбук
Канал о феминистском активизме «Вышла из строя»
