В июне 2026 года увидела свет новая книга Сергея Давыдова. «Мидвест» можно считать номером третьим, если учитывать количество названий в издательском портфеле Freedom Letters (номером вторым были «Пять пьес о свободе», 2023). Однако куда больше вдохновляет мысль, что это продолжение «Спрингфилда», с которым автор из России несколько лет назад триумфально пришел в русскоязычную литературу, сумев в формате романа о квир-взрослении зафиксировать чувства поколения тогдашних тридцатилетних, которые не для войны росли, не для уничтожения воспитывались и были вынуждены решать, по какую сторону фронта им находиться.
«…целоваться
и ласкать тонкую красную линию
на наших телах,
которая не пропадает и пачкает,
даже когда мы молчим
на русском».
«Спрингфилд», роман, получивший название города-мечты и написанный накануне открытого вторжения России в Украину, был опубликован уже после 24.02.2022, и наготой чувств, силой мучительного стремления к счастью одного молодого гея в России обезоружил, кажется, и тех, для кого слово «квир» в новинку или не существует вовсе.
«А сейчас
я говорю, что на днях я уеду,
а ты говоришь, что я вкусно пахну.
Мы стоим на перекрёстке Москвы очень
долго,
и какой-то мужик на нас столько же
пялится
от непривычки к нежности,
но молчит —
по привычке терпеть и притворяться
бетоном».
«Мидвест» с голой мужской спиной на обложке, а также двумя красными линиями, похожими не то на горные пики, не то перекошенные кардиограммы, уже не притворяется конвенционально структурированным романом. Хронология по-прежнему линейна, от прошлого к нынешнему, от 2022-го до 2026-го: прощание, отъезд, другая страна, другие отношения, проблемы, связи. Но автор, писавший прежде автофикшен под видом беллетристики, теперь не придумывает имен своему лирическому «я», его верлибры не спрямлены в сплошной прозаический текст, а во фрагментарной пестроте — стихи, письма, инстаграм-записи, личные записки, синопсисы воображаемых пьес, расшифровки мейлвойсов, реальные интервью, — по большинству многое из того, что Сергей Давыдов опубликовал прежде там и сям в звании эмигранта.
Время андреев и матвеев для рассказчика миновало, наступила пора Сергея, который после потрясения 2022-го уехал из России; оказался в Германии и был поселен в «хайм», общежитие для беженцев; был посажен на бюрократическую цепь, приписанный к земле на немецком юго-западе, все более напоминающем транзитное межземелье; лишенный фактически свободы передвижения, вдоволь отведал чиновничьего равнодушия и, прямолинейный в понимании добра и зла, столь же прямодушно ожидал от немецких делопроизводителей честного исполнения должностных обязанностей, ожидаемого раз за разом не получал, и, уже будучи автором, роман которого заговорил на нескольких европейских языках, искал пристанища в ночлежке для бездомных, воровал йогурт от голода, радовался чистой постели, имел из вещей только то, что на нем и при нем, был обворован, — и нет, кажется, конца злоключениям, и, оказавшись в качестве наблюдателя, хочется закричать ему, простодушному парню-идеалисту, что чинуши всюду одинаковы, что нельзя стучать только в одну закрытую дверь, нужно колотить по всем, чем сильней, тем лучше, нельзя молчать о своих бедах, и уж тем более нельзя терпеть, если тебя, гея, поселяют вместе с потенциальным гомофобом и уж тем более надо требовать помощи, если дикие соседи по общаге начинают бить.
«И я не хотел больше засыпать каждую ночь под хлопанье дверьми, крики из коридора и разговоры на телефоне соседа о скором джихаде и о том, какие евреи пидорасы, и все вокруг пидорасы, и пидорасы тоже пидорасы, и скоро мы отправимся в ад. Но мне нужно было разрешение на смену земли, мне нужно было разрешение на год уехать в Кассель, сменить Баден-Вюртемберг на Кассель, но по закону я крепостной. И это решает ауслендербехерде. Это типа министерства по делам иностранцев. Я просил их снова и снова, и снова, и снова. Они требовали всё новые и новые документы, подтверждающие место проживания, финансирование и всё прочее. И всё медленно, невероятно медленно. Ты спросишь: почему я не просил переселить меня от чеченца? Я просил много раз, даже приезжал в самый главный, там, офис. Говорил: угроза жизни. А мне отвечали: а в чём проблема? Вы же соотечественники. Говорили и отправляли».
Войны как войны в книге нет, но есть переживание жизни как состояния экстремального, как ежедневного противостояния, сопряженного с риском для жизни. На голову ауслендера Давыдова не упадет русская бомба, рядом с ним от украинского дрона не вспыхнет НПЗ, но речь, безусловно, не о жизни, а о выживании, пограничном состоянии в близости хаоса. И если встраивать прозу этого квир-человека в мировую литературную квир-традицию, то книга отчасти близка, скажем, к текстам авторов-геев в эпоху СПИД-истерии: они так же описывали состояния близкие к терминальным, им тоже снова и снова приходилось раниться о равнодушные колеса государственной махины, — и, в первую очередь, это французы Эрве Гибер и Сирил Коллар с их частыми метафорами войны: вич как армия оккупантов, лечение как ковровые бомбардировки, быт как вылазка на передовую.
Но разница в том, что у них, умерших до срока, было и свое «окопное братство», чувство безусловной и незыблемой близости с кем-то, они люди своей страны, пусть и чувствующие себя на обочине, в то время как сквозное чувство эмигрантского «Мидвеста» — одиночество, один в поле как воин.
И это — стоит сделать ремарку, — Давыдов, которого, судя по тиражам его «Спрингфилда», любят, кажется, всем русским зарубежьем.
«…про солдат уже забытых войн,
умирающих ни за что.
И в этот момент я подумал,
что нет разницы между бытовым
сопротивлением
и военным».
У текстов Давыдова есть свойство, которое на меня, читателя со своим опытом стигмы, производит редкое по силе впечатление: ты сразу чувствуешь себя в его шкуре, чужой кожей чувствуешь нечто болезненное в себе. Его мытарства, — ну, окей, мытарства его лирического героя, персоны так или иначе фикционализированной, — отзываются полным и безоговорочным пониманием: когда меня избивали в школе, я же тоже считал, что есть какой-то правильный путь, что крик — не решение, и уж тем более не по-мужски.
А если б с этим знанием я оказался перед лицом чужой бюрократической машины? Разве сам я вел бы себя как-то иначе?
«Ведь всё сейчас очень просто:
не отпиздили день — гребёшь дальше.
Не прибили — будут приколы и солнце.
И сейчас ты для меня как ночной ларёк
на районе».
«Мидвест» может разочаровать тех, кто хочет получить утешение, его там нет. Он может не понравиться и тем, кому в книгах ценна литературная игра, продуманная череда словес, ведущих к задуманному итогу, еще один ловкий прием, меняющий перспективу, здорово обманывающий ожидания, — так было в «Спрингфилде», посулившем русскоязычной литературе своего Джеймса Болдуина и Филиппа Бессона. «Мидвест», обозначенный автором как “мультимодальная повесть”, ближе, наверное, к сочинениям Эдуара Луи, еще одного француза, беллетризирующего биографию своей пролетарской семьи и себя, гея из “низов”. Но в большей степени видна похожесть на Славу Могутина его первых мигрантских лет, на его точную на детали прозу, на чувственные всплески стихов, — сырые эмоции, притворяющиеся сюжетом.
«Спрингфилд» был роком, в котором чувствовалась анархия панка, «Мидвест» уже в большей степени панк, который не играет в анархию, но анархия им живет. В новой книге Давыдова нет намерения, в нее заперто живое течение жизни, что сближает ее и с другими автофикшенами, которых на разных языках все больше, коды и ходы которых все более узнаваемы. В «Мидвест» автор сокращает дистанцию между собой и читателем, между видимым внутренним я и лирическим героем, — там заварено густо и разнообразно.
Мне, читателю, было бы приятней получить своего Дугласа Стюарта, — достоверную имитацию жизни, прописанных героев, выверенный сюжет, чувство «от» и чувство «до». Мне бы хотелось получить конвенционально рассказанную историю, которая унесла бы меня куда-то далеко от меня самого. Но мало ли, чего бы хотелось мне, — автор пишет, как дышит, теперь он дышит так. Важней, конечно, что «Мидвест» сочетает в себе талант, желание писать и знание писательского ремесла: не самая распространенная в русскоязычной литературе комбинация, обычно присутствует что-то одно. Чрезвычайно важно и то, что это голос квир-человека, величины по нынешним временам общественно-политической уже по факту своего существования.
«Квир-человек плюс разъятое, рассыпавшееся паззлами бытие». Книги, написанные по этой формуле, были и прежде. Все то же тамиздательство Freedom Letters выпустило «Дамоклово техно» (2025) Ильи Данишевского, новейшие круги жизни которого схожи: вынужденный отъезд из России, Германия по гуманитарной визе, радикальная смена среды, принципиально иные связи. Сколь велика разница меж двумя этими авторами, заметно, когда оба они смотрят в одну сторону: и тот, и другой оглядываются на Владимира Сорокина, и если Данишевский, сильный в формальном блеске, в естествоиспытательской дистанции от объекта, кажется в своих оммажах продолжателем живого русского классика, то у Давыдова, — прекрасного стилиста, когда хватает сил, и смешно пишущего, скажем, о любви русского царя и Наполеона, — игра недостаточно серьезна, она кажется причудой, временным отступлением от сырых, пахнущих ржавчиной эмоций.
«Этим вечером Александр прыгнул в холодное море, чтобы охладить свою страсть. Его засохшая сперма хлопьями сыпалась с живота. Наполеон же всё ещё чувствовал вкус любимого на губах. И думал, что от любви до войны один шаг…».
Надеюсь, это достаточно пиздец».
Я все могу, я могу и так, — сообщает нам Сергей Давыдов образца 2022–2026, и пестрота его новой книги производит впечатление, порой, необязательное.
Но таково свойство таланта, он способен производить впечатление и в формате автоматического письма. Тексты, организуясь вокруг одной нерядовой личности, словно сами собой образуют форму, которая точно описывает человека в метафорическом «между»: от прошлого остались фрагменты, будущее проявляется лишь какими-то вспышками, прошлое прошло, новое неизвестно, а в настоящем ощутимо сильное желание жить, зафиксировать себя на каком-то твердом основании, и, учитывая мощный лирический дар автора, логично, что это желание любить, любить шершаво, жизненно, по-настоящему красиво.
«А потом я возвращаюсь в общагу
к чеченцам, арабам и курдам
и думаю, что хочу улететь куда-нибудь
в космос.
Я думаю:
какой невероятный контраст —
сидеть в пропахшей гей-сексом футболке
и слушать про смерть за Аллаха
с лицом радостного за то, что позволено иногда
жить
и любить всё в этом мире»
В подобие сюжета в “Мидвесте” выстраивается любовная связь Сергея с Яспером, переводчиком, немцем его лет, — это, учитывая протяженность, скорее, романс, недлинная песня, пусть и прочувствованная самым глубоким образом, показывая и то, как сильно хочется автору не пристанища, а дома, не знакомца из дейтинг-приложения, а мужа, как отчаянно весело ему, как счастливо, когда пишет он письмо-объяснение для заключения брака в Дании (далее был бы совсем уж откровенный спойлер).
«…мы любим друг друга, и мне с ним очень хорошо. И, кажется, он чувствует то же самое по отношению ко мне. Он называет меня по-русски «Мишка», чтоозначает «маленький медведь». Для меня Яспер — это дом. И я думаю, это самое главное».
«Спрингфилд» был романом взросления, порывистым, с открытым всем ветрам финалом, «Мидвест» можно считать (и читать) как хронику мучительного личностного роста. Пиалки из Таджикистана, где вырос, мама, которая била и любила, ранние странные годы в Испании, трикстерство на выпускном вечере в школе, — Давыдов поминает прошлое, но не живет им одним, он повторяет пережитое, но ему не вторит, этой рядовой беды мигранта в нем нет. Он пытается обозначить контуры будущего, но и в этом, судя по книге, терпит пока поражение за поражением.
Хронология линейна, но эмоционально это, скорее, медленное восхождение по спирали, — хождение по мукам, если вспоминать одно, местами тоже эмигрантское сочинение, и уж точно не «бег», если сравнить с образцовой русскоязычной драмой об исходе. У Давыдова само настоящее, сложенное и так, и сяк, норовит разойтись, распасться. Книга о состоянии «меж», — уход «от» уже случился, прибытие «к» еще, дай бог, впереди, пока же нечто вроде дрейфа с расходящимися как по воде дугами рефлексий.
«…он говорит: какая красивая книжка. Я говорю: это прислали из Лондона, меня там публиковали. Он говорит: вы известный писатель? Отвечаю: неважно, помогите не умереть на улице. Это вопрос жизни и смерти. Он говорит: хорошо, хорошо, сейчас выйдите, пожалуйста, подождите, я буду пытаться вам что-то всё-таки найти. Я без какой-то особой надежды выхожу и сажусь на бордюр».
Чувство утраты страны, семьи, себя и языка, трансграничные, ощущаемые как лиминальные пространства, нащупывание нового, неизбежные раны. Наверное, красные линии, — это шрамы. Или, пусть так, кровавые царапины. Пусть у него получится. Хотя, что должно получиться? Из чего складывается в универсуме Давыдова это самое «это»?
Он талантлив, ему вольно в словах, он умеет чувствовать и писать о чувствах, — этого, в принципе, достаточно. Возможность жить, не притворяться, а жить, — это ли не победа?
«… я чувствую счастье», — и так тоже пишет Давыдов. И это цель.
