Квир — это мир, или зачем нужна квир-теория

За последние десятилетия слово «квир» перестало ассоциироваться исключительно с американскими исследованиями и активизмом. Сегодня с ним можно столкнуться, когда мы говорим о кино, музыке, современном искусстве. Это слово встречается в новостных заголовках, особенно тех, которые посвящены дискриминации и государственным преследованиям. Но чаще всего мы используем «квир», когда описываем себя.

При этом значение этого слова остается размытым. Для кого-то «квир» — это зонтичное понятие, которое объединяет лесбиянок, геев, бисексуальных и трансгендерных людей. Кто-то считает, что «квир» — это оружие «гендерной идеологии», созданное в подпольных лабораториях для борьбы с «традиционными ценностями». Разные попытки дать строгое определение квирности выглядят одновременно амбициозно и безуспешно. Как вообще возможно определить то, что по своей сути является нарушением и отклонением от нормы, постоянной подвижностью и переходностью? 

Поэтому наиболее интересны множественные и пластичные оптики, которые помогают подойти к квиру без каких-либо рамок и стереотипов и создать почву для новых способов понимания и ощущения квирности.  

Квир напоминает цветок. Он будет расти там, где ему вздумается, несмотря на препятствия и запреты. Некоторые цветы обладают настолько сильным желанием жить, что они пробиваются сквозь асфальт, брусчатку и другие поверхности, на первый взгляд — твердые и непроницаемые, но у которых при этом есть трещины и зазоры. Но, как и любой цветок, квир не возникает из ниоткуда. Напротив, он был здесь всегда, в этой совсем неплодородной почве, но только сейчас у него появляются благоприятные условия, чтобы взойти и начать цвести, то есть обрести видимость. 

В этом смысле квир — не просто идентичность, но поле, которое разворачивается на месте пересечения опытов, историй, переживаний, аффектов и телесных ощущений; это не что-то, на что можно наклеить ярлык, но как — способность действовать, сам квирный образ жизни, который уклоняется от следования по предопределенным прямым линиям.

Квир-теория, который посвящен этот текст, — не очередная гуманитарная дисциплина или модная интеллектуальная спекуляция. Это практика изменения мира. Она преобразует монолитные и «твердые» представления людей о самих себе и о мире, в котором они живут, в пористые и текучие, где изначально отсутствует «правильное», «главное» и «центральное», — совсем как в корневой системе. 

Квир-теория как междисциплинарная академическая область зародилась в США в начале 1990-х. Ее первые представители, по преимуществу — исследовательницы и исследователи культуры, в своих работах стремились опровергнуть представления о гендерных и сексуальных идентичностях как о предзаданных и естественных. Сегодня квир-теория ставит вопрос более решительно и радикально: что вообще есть естественно и как реальный квирный жизненный опыт способен пошатнуть устоявшиеся представления о «нормальном» человеческом сознании, чувствах и теле, и изобрести их заново во всем разнообразии, многогранности и многоцветности.    

Квиры — такие же люди, как все?

Ответ на этот вопрос кажется очевидным. От Карла Ульрихса и Магнуса Хиршфельда до Матташинского общества и Харви Милка квир-люди боролись за равноправие. Чтобы считаться «достойными» гражданами — такими же, как все остальные, — им приходилось идти на многие лишения: не касаться по-настоящему острых тем, довольствоваться весьма ограниченным списком прав. При этом они сами старались не выделяться: носили одежду, как у обычных людей, шли на контакт с властями, которые на самом деле хотели их уничтожить. Но что если проблема кроется не в какой-то особой специфичности квир-людей, а в том, что существующая система норм — это непригодное место для жизни? 

За ответом на этот вопрос обратимся к истории сексуальности. Мишель Фуко в «Воле к знанию», первом томе своей фундаментальной и незаконченной «Истории сексуальности» (1976), связывает зарождение гомосексуальности с появлением научного дискурса. Фуко обращает внимание на статью немецкого психиатра Карла Вестфаля, посвященную «извращенным сексуальным ощущениям». В ней предлагается отделить гомосексуальность от содомии, считавшейся в XIX веке преступлением во многих европейских странах, и рассматривать ее как всего лишь разновидность сексуальности. Такой подход только может показаться оптимальным, но только на первый взгляд. «Гомосексуальность», под которую записывали любое отклонение от нормы, оказалась встроена в жесткие бинарные рамки «правильных» и «извращенных» сексуальных отношений, а «гомосексуалист» из уникального типа чувствования и влечения превратился в образ, навязанный медициной и впоследствии законом. 

Позже Фуко, которого справедливо называют одним из основоположников квир-теории, в интервью французскому журналу Gai pied (дословный перевод — «гейская стопа»), приводит пример двух юных геев, которые «соблазняют друг друга взглядом», пристают друг к другу, а потом «перепихиваются через четверть часа». К этой почти журнальной или киношной картинке общество с течением эпох становится все терпимее. Но то, что, с точки зрения Фуко, остается социально неприемлемым — «гомосексуальный способ жизни, гораздо больше чем сам сексуальный акт. Людей беспокоит не воображаемый сексуальный акт, который не соответствует ни закону, ни природе. Проблема в том, что люди начинают любить друг друга. … Институциональные правила не могут валидировать эти отношения множественности интенсивностей, различных цветов, неуловимых движений и меняющихся форм. Эти отношения создают короткое замыкание и вводят любовь туда, где следовало бы быть только закону, правилу и привычке». 

Несмотря на показное принятие гомосексуальности, вернее, ее отдельных проявлений, квирность остается для общества чем-то беспокоящим и враждебным. Чувства, не вписывающиеся в рамки нормы (гендерной, сексуальной, социальной, культурной, политической, медицинской и т.д.) и не поддающиеся контролю, бросают вызов самому социальному порядку, который наделяет привилегиями одних, а других лишает всяких прав. Квир-люди — это те, кто предпочитает игре в нормальность быть собой, такими, какими мы есть на самом деле.  

Поэтому часто наше понимание и ощущение себя связано с темными, лиминальными и монструозными образами. Так, например, Карл Ульрихс, один из первых гей-активистов в истории, называл гомосексуалов уранистами, отсылая к первому древнегреческому богу и отцу титанов Урану. Российский религиозный философ Василий Розанов писал о «людях лунного света» — тех, чья сексуальность не вписывается в общепринятые представления из-за своего «спиритуалистического» характера. Уже в наше время Поль Б. Пресьядо, представитель критической теории и автор манифеста «Я монстр, что говорит с вами», мечтает о квартире на Уране — одной из самых холодных и удаленных от Земли планет, которой требуется 84 года, чтобы совершить полный оборот вокруг Солнца. Еще одна авторка, французская квир-феминистка Виржини Депант, сравнивает всех, кто чувствует себя неуместно, с Кинг-Конгом — не самцом и не самкой, просто гигантским мохнатым травоядным существом, склонным к созерцанию, при этом не обделенным чувством юмора и знающим, когда показать свою силу.

Как квир-радость стала формой сопротивления

Кого можно назвать квиром?

Перейдем от красивых метафор от самоопределению — слову «квир» (queer). Оно происходит от немецкого quer — «поперек», «наискось», — и появляется в английском языке только в XVI веке. Тогда прилагательным queer описывали любое отклоняющееся поведение. В викторианскую эпоху с характерной для нее пуританской, сексофобной и гомофобной моралью, queer называли уже только «женоподобных» гомосексуальных мужчин. Позже это слово стало охватывать и другие «сексуальные извращения». 

К сожалению, русский язык не передает всей культурной нагруженности слова «квир», поэтому сегодня многие, преимущественно зумеры, говоря о себе, предпочитают использовать его как более нейтральное, дистанцированное от языка ненависти и историй угнетения, а вместе с тем и далекое от «вульгарного», сексуализированного подтекста слов гей, лесбиянка, би и трансгендерный человек. В то же время более возрастные исследователи и активисты, Гульнара Курманова, Татьяна Лехаткова, Игорь Синельников и Валерий Созаев, усилиями которых на русский впервые был переведен культовый The Queer Nation Manifesto, в качестве аналога квиру предложили слово «пидар». Подобное решение авторы объясняют тем, что «экстраполяция непонятного широкому читателю английского “queer” снизит деконструирующий потенциал текста». Для кого-то называть себя «извращенцем» или «пидаром» — проявление мазохизма. Ведь многих так дразнили в школе или обсуждали за глаза в рабочем коллективе. Но вернуть себе эти слова значит нечто большее, чем просто посыпать голову пеплом. 

Реклейминг (переприсвоение) позволяет преодолеть оскорбляющее значение слова и переписать историю угнетения на историю угнетенных, которые помнят о столетиях ненависти и готовы бороться с ней в пространстве дискурсивна, начиная говорить от своего лица. Джудит Батлер подчеркивает, что смысловая нагруженность понятия «квир» позволяет ему задавать горизонт для коллективного оспаривания любого угнетения и расширения демократической политики, которая сможет охватить самые разные формы зазоров, отклонений и нарушений и позволит появиться на свет новым квирным проектам будущего.

Квир, остающийся квиром, дестабилизирует или даже, выражаясь языком Батлер, крупнейшего ныне живущего представителя квир-теории, подрывает общее ощущение нормальности. Слово, которое предназначалось для насмешек и унижений, было водружено на флаг политической борьбы, что раз и навсегда порвало со стыдом за то, кто мы есть, и страхом перед поистине радикальными переменами. Ведь квирам нечего терять, кроме своего угнетенного состояния. 

Квир и ЛГБТ, или Почему не существует «нормальных» квиров?

Аббревиатура ЛГБТ и ее различные вариации в свое время позволила создать политическое движение. Его целью было и остается расширение прав представителей фиксированных сексуальных и гендерных идентичностей. У лесбиянок, геев, бисексуальных и трансгендерных людей есть конкретные потребности, не в последнюю очередь — потребность в репрезентации и сохранении своей идентичности. Квир, в противовес ЛГБТ, хотя и может использоваться как зонтичный термин, выходит за рамки мейнстримных образов. Квир — это сама флюидность идентичностей, опытов и желаний, непрекращающееся возмущение нормы, причем неважно, гетеросексуальная она или гомосексуальная. 

Не всем представителям сообщества хватает смелости, чтобы осознать себя как квиров. Некоторые даже используют самоопределение gay but not queer (англ. «гей, но не квир»). Они выступают за вполне «традиционные» ценности: разграничение «мужского» и «женского», сексуальную умеренность или вовсе воздержание, отказ от «выпячивания» личной жизни… Примечательно, что такие люди зачастую симпатизируют ультраправым политическим силам. Сексуальная нормализация, с которой связан феномен gay but not queer, лишь расширяет спектр закрепленных в обществе идентичностей. При этом предвзятое отношение к попыткам выйти за пределы нормы остается. 

В 1990-е и 2000-е многие геи и лесбиянки стремились к  «нормальной» жизни, то есть жизни обычных людей. Они боролись за равные гражданские права, брачное равноправие, репрезентацию в массовой культуре, — впрочем, важность каждого пункта остается бесспорной. Поиск новых форм совместной жизни, которые бы не соотносились с ограниченными гетеросексуальными представлениями о свободе и равенстве, отходил на второй план. Как результат, активная борьба сменилась на поддержание гомонормативности — образа «хороших» ЛГБТ. Они всегда приветливы и выглядят конвенционально красиво, платят налоги и служат в армии, они «не провоцируют» полицию, а вопросы гендера и секса для них ограничиваются спальней. Они будто забыли, что спальня, как и находящиеся в ней шкафы, — это место, где нас всегда хотели запереть вместе с нашими квирными темами, которые способны пошатнуть сложившуюся в обществе гегемонию. 

Часто гомонормативность граничит с гомонационализмом. Это другое, но близкое по содержанию современное явление, оправдывающее превосходство одних идентичностей над другими. Так, из-за гомонационализма многие прайд-парады из мест для коллективной гордости и выражения политической позиции превращаются в арену исключения «неправильных» квиров: недостаточно белых, недостаточно феминных или маскулинных, недостаточно веселых и сексуальных. Помимо этого сегодня существует множество ЛГБ-организаций, ограничивающих участие трансгендерных людей, поскольку трансгендерность является главной угрозой бинарности гомо/гетеро, на которой и держится гомонационализм. Не только организации, но и целые государства в своей политике руководствуется гомонационализмом, когда оправдывают вторжения на территорию других стран и колониальное насилие распространением ценностей «прогресса» и «цивилизации». 

Кому нужна квир-теория?

В этом смысле квир-теория — это деколониальная теория, которая освобождает людей, их тела, ощущения и само восприятие действительности от власти нормы и создает новую гибридную идентичность на пересечении историй и опытов. Глория Анзалдуа, чиканская феминистка и квир-исследовательница, видит в квире угрозу всей западной цивилизации, поскольку с позиции белого и цисгендерного человека квир всегда остается недочеловеком или даже нечеловеком, смешением чистого и грязного. всего того, что смешивать вообще нельзя. 

Как и коренные жители, мы, квиры, не просто находимся здесь: We’re here. We’re queer — как гласил один из первых лозунгов квир-освободительного движения. Мы всегда были здесь, задолго до начала гетеровремен.

Что такое квир-культура?

Может ли быть культура у того, что всегда остается незавершенным и меняющимся? Квир-культура — это пограничная и лиминальная культура, не существующая как единый пласт или нарратив, но возникающая спонтанно, в результате случайных, странных встреч и столкновений, объятий и соприкосновений, речевых игр и стилистических решений, бликов и преломлений, оттенков, отзвуков и едва уловимых, но как будто знакомых ароматов. Это архив аффектов, который даже в самые темные времена позволяет чувствовать себя иначе, не давая тебе забыть о том, кто ты есть на самом деле. 

Квир-теоретики Лорен Берлан и Майкл Уорнер определяют квир-культуру как «проект по созданию мира, где мир, подобно публике, отличается от сообщества или группы тем, что он обязательно включает в себя больше людей, чем можно идентифицировать, больше пространств, чем можно нанести на карту за пределами всего лишь нескольких точек отсчета, а также способы чувствования, которым можно научиться, а не которые даются от рождения». Квир-культура может проявляться в избыточном присутствии: кэмп, дрэг, перформативная сексуализированность и порнографичность, — так и в формах отсутствия, внезнаковости. Она не может встроиться ни в одну из существующих культур, поскольку она находится на другом уровне, буквально в ином измерении, где нет ничего кроме масок и голой плоти.  

Карнавальность не просто так играет важнейшую роль в квир-культуре. На карнавале символы властных иерархий теряют свое исходное значение и превращаются в красочные костюмы, а сама культура становится горизонтальным и всеприемлющим пространством. Каждый может подойти к другому, заговорить с ним или обняться, чувствуя, что его не оттолкнут, смеяться и плакать вместе и вместе отправиться на поиски лучшей жизни для многих. 

Но квир-культура также напоминает о взаимной уязвимости, о наших общих страданиях и боли. Обращаясь к российскому контексту квир-культуры, нельзя не упомянуть Игоря Кона, первопроходца квир-теории на русском языке. Бо́льшую часть своей жизни Кон посвятил борьбе с маргинализацией квир-идентичностей, сначала в СССР, а потом и в современной России. В одной из своих поздних статей он писал: «[В СССР, где] старательно поддерживалась идеологическая монополия, главной внутренней угрозой были враги народа, инакомыслящие (диссиденты), действовавшие по наводке внешнего врага … и западных разведок. Все эти стереотипы распространялись и на инаколюбящих». Читая истории, описанные Дэном Хили, Рустамом Александером, Ириной Ролдугиной, Катериной Сувериной и многими другими, мы узнаем о преследованиях и репрессиях, замалчивании опыта квир-людей, которое сегодня доходит до полного стирания и вымарывания наших имен со страниц книг и сайтов. 

В этих условиях основной задачей квир-культуры становится просветительская деятельность. Наряду с расширением и углублением представлений об окружающем нас мире она должна критически переосмыслять уже знакомые образы, нарративы и паттерны, обнаруживая квир там, где его, казалось бы, никогда не было и было быть не должно. 

Что значит быть частью квир-сообщества?

Представьте стол, у которого не видно конца. Вы садитесь за него вместе со многими разными другими людьми. Это противоположность того стола, за которым, как правило, по праздникам собирается семья, где каждому отведено свое место и часто звучат пренебрежительные разговоры и шутки. Вы сели за квирный стол. Добро пожаловать. Вы сделали это добровольно, но в то же время потому, что за обычным столом для вас не нашлось подходящего места, или потому что вас там были не рады видеть. Квирные столы — это не только места безусловного принятия, взаимной поддержки и близости. Это также точки, с которых начинается коллективное оспаривание, или, выражаясь языком феминистской и квирной мыслительницы Сары Ахмед, кайфоломщичество (killjoying).

Квир-активизм является отражением квир-теории в политическом пространстве и заключается в расшатывании позиций и убеждений, кажущихся безусловными и всеобщими. Программы лесби-, гей-, би- и транс- организаций по отдельности, как правило, включают в себя ограниченное число требований, отвечающих интересам отдельных групп, соответствующих определенным культурным паттернам, а иногда и стереотипам (например, некоторые организации и медиа могут воспроизводить клишированный образ «гомосексуала», чья жизнь сосредоточена только на тусовках и сексе). Такая политика взаимной изоляции идентичностей приводит к исключению тех, кто не вписывается ни в одну конкретную идентичность. 

Квир-активизм предполагает смелость несогласия. Мы, квиры, говорим о том, о чем иногда говорить просто неприемлемо. Мы совершаем для кого-то не самые последовательные и рациональные поступки, но это лишь доказательство того, что господствующие представления о приемлемости, последовательности и рациональности строятся вокруг «прямых» (straight) линий. 

Мы же следуем по диагональным и косым линиям. Мы можем спотыкаться и запинаться, наша походка может казаться странной, а речь — слишком быстрой и взволнованной, что свидетельствует об историях несправедливости, угнетения и насилия, инкорпорированных в наших квирных телах. Оставьте надежду на то, что квирные линии когда-нибудь выпрямятся. Они всегда будут отклоняться, что позволяет им ухватывать все многообразие гендерного и сексуального опыта.

Садиться за квирный стол значит не только говорить, но и слушать других, вслушиваться в их истории, находиться рядом с ними и поддерживать в любых обстоятельствах, будь то болезненный разрыв отношений, задержание на митинге или смертельный диагноз. Принадлежность к квир-сообществу предполагает взаимную ответственность. Нести эту ответственность может быть нелегко, но именно она делает квирную жизнь возможной вопреки всем препятствиям.

Манифест Queer Nation — американской радикальной квирной организации, созданной в 1990 году для борьбы с эпидемией ВИЧ/СПИД и структурной дискриминацией квир-людей, — отличный пример того, как сочетаются политические лозунги, личные истории и взаимная ответственность. Его авторки обращаются к квир-людям напрямую:

«Как мне это сказать тебе? Как мне убедить тебя, брат или сестра, что твоя жизнь находится в опасности? Что каждый раз, когда ты просыпаешься живым и сравнительно счастливым человеком, ты совершаешь акт бунта. Живой и готовый жить дальше квир — это революционер. Ничто на планете не признает тебя ценным, не защищает тебя и не поддерживает твое существование. То, что ты стоишь здесь сейчас и читаешь эти слова — чудо. Мы все уже должны быть мертвы».

Манифест Нации Пидаров (Queer Nation)

То, что было сказано в связи с эпидемией и бездействием со стороны властей, читается точно так же и сегодня в условиях государственной квирфобии, преследований и репрессий. Его авторки продолжают: «Единственное, почему ты уцелел, — это потому, что ты умен, удачлив или готов бороться».

Ответственность перед сообществом, напоминает Манифест, подразумевает взаимную видимость и готовность вместе преодолевать одиночество, на которое обрекаются многие квир-люди:

«Куда бы я ни пошла, я надеваю свой розовый треугольник. Я не понижаю голос, когда говорю публично о лесбийской любви или сексе. Я всегда рассказываю людям, что я лесбиянка. … Я делаю это не для натуралов. Большинство из них даже не знает, что значит розовый треугольник. … Большинство из них не замечает нас, что бы мы ни делали. Я делаю то, что я делаю, для других лесбиянок. Я делаю это, потому что не хочу, чтобы лесбиянки приняли меня за натуралку. Я совершаю каминг-аут всегда и везде, потому что хочу достучаться до тебя. Может, ты заметишь меня, может, заговоришь со мной, может, мы станем друзьями. Может, мы не скажем друг другу ни слова, но встретятся наши глаза, и я представлю тебя обнаженной, потной, с открытым ртом и выгнутой спиной во время того, как я тебя трахаю. И мы будем рады знать то, что мы не одни в этом мире. Мы будем счастливы, потому что нашли друг друга, не сказав ни слова, возможно, только на одно мгновение».

Квирная ответственность — это ответственность за будущее. Сейчас оно может казаться невозможным и даже немыслимым, но мы все равно чувствуем его таинственное присутствие. Мы мечтаем о нем. Мы вспоминаем о нем в те моменты, когда мы находимся в компании других, таких же радостных или грустных, шумных или тихих, полных сил или уставших, но одинаково странных, неправильных и неуместных, таких же, как и мы сами. 

На нашей улице может никогда не пройти прайд-парад. Разве «светлое будущее» — это не очередное пустое обещание политиков? Вдруг завтра никогда не наступит. Может быть. Но наше, возможно, не такое светлое, но точно гордое будущее случится в наших квирных сердцах. И оно начинается здесь и сейчас.

10 тезисов для квир-теории

1. Нет и не может быть единого определения квира

Квир — это понятие без сущности. Оно может обозначать все, везде и сразу и при этом не являться ничем конкретно. Квирность как зазор в структурах гендера и сексуальности может быть обнаружена в разных местах и эпохах, но ее проявления различаются в зависимости от культурного, социального, политического и других бэкграундов.

2. Квирность определяет, кто мы и как мы живем

Хотя сама квирность не имеет строгого определения, от нее зависит, кем мы являемся и как мы это делаем, кто или что может стать для нас близким, — например, друзья, с которыми мы хотим проводить больше времени, — а что нас будет отталкивать: места и компании, которых мы предпочитаем избегать. Квирность рождается на пересечении историй, чувств, воспоминаний и впечатлений, при этом сохраняя неповторимость и уникальность жизненного опыта каждого отдельного человека — никто не может решить за тебя, кто ты есть на самом деле. 

3. Квиры — это самые многочисленные диссиденты 

Быть квиром значит бросить вызов сложившимся порядкам, нормам и правилам, представлениям о «естественном» и «противоестественном». Уже одни наши мысли заставляют других волноваться за свое привилегированное положение в обществе. Квирность является органическим протестом, потому что она превосходит позицию любой закрепленной и стабильной идентичности и обеспечивает доступ к телу, чувствам и опыту в том виде, в котором они всегда были с нами.

4. Репрезентации квиров должно быть больше, но ей нельзя ограничиваться

Квир-идентичность как множественная и неоднородная идентичность нуждается в репрезентации: в искусстве и масс-медиа, в общественных движениях и политике. Однако создание конкретных квирных образов — не самоцель, а этап на пути к преодолению любой стигмы и исключения.

5. Жизнь квиров отличается от обычной жизни

Нам труднее справляться с вещами и ситуациями, которые на первый взгляд кажутся обыденными: ходить на работу, проводить время с семьей, говорить и писать, отправляться в путешествия и эмигрировать, концентрировать внимание и просто передвигаться. Нестабильность нашего существования вскрывает структуры угнетения, которые скрыты в повседневной жизни.

6. Не говорить о квире значит стирать его

Если вы не говорите о квире при любой возможности и не привлекаете внимание остальных к проблемам, с которыми ежедневно сталкиваются квир-люди, вы косвенно или напрямую становитесь соучастниками стирания квирности из публичного пространства. Конечно, нельзя отрицать, что существуют ситуации, когда одно упоминание слова «квир» может быть опасным для жизни. Но даже в таких условиях нужно создавать формы перформативной невидимости и умалчивания — делать запрет явным, очевидным и возмутительным, а не скрытым и самим собой разумеющимся.    

7. Против квиров ведется война прямо сейчас

Квиры всегда находились и продолжают находиться в зоне предельной уязвимости. Нас преследуют, нарекают больными или одержимыми, делают изгоями и преступниками, отказываются лечить или лечат принудительно, признают врагами народа, экстремистами и террористами, то есть угрозой самой жизни. Нас приговаривают к смерти или вынуждают жить в нечеловеческих условиях. Проще говоря, против нас открыто ведут войну. Тем самым нам дают понять: мы — то, чего боятся больше всего и что может пошатнуть сложившуюся в обществе гегемонию.

8. Квиры претендуют на счастье

Нашей целью в конечном итоге является равенство многих разных других и чужих форм жизни и наше общее счастье. Представления о нем могут расходиться, но они не будут противоречить друг другу. Основа такого общего счастья — оспаривать любые иерархии, которые пытаются навязать нам представления о «нормальной» жизни, удовлетворяющие интересам лишь немногих. 

9. Квир-теория — это автортеория

Наша теория — это документирование собственной жизни. Чаще всего — записывание нашего квирного опыта в архив чувств, личных переживаний и коллективных эмоций, историй угнетения и его преодоления, коллажей из знания, наблюдений и экспериментов в сочетании с впечатлениями, стилизацией, телесными ощущениями и аффектами. Этот архив не является физическим пространством, поэтому может расширяться до бесконечности.

10. Квир — это сам мир

Это мир, который гостеприимен ко всякому существу, не просто животному или растению, но к любой форме жизни, включая инопланетную, никогда не ступавшую на эту землю. Сам по себе квир не нуждается в изучении или научном описании. Мы утверждаем себя своим желанием жить, своей изменчивостью и любовью к многообразию самого мира. И он сможет вместить себя столько квира, сколько его вообще может появиться.

Об авторе: Коля Нахшунов — независимый исследователь, автор текстов о квир-теории, в которых он анализирует проблемы современного общества и культуры с опорой на автоэтнографию и философию. С 2024 года ведет ридинг-группу, посвященную квир-теориям и личному опыту участни:кс.