Постоянный автор «Парни+» Саша Туманов вступает в разговор об «аутинге» Земфиры в письме Елены Костюченко, отвечая на опубликованную ранее колонку Эллы Б., и объясняет, почему каминг-ауты и личная открытость играют ключевую роль в изменениях общества, а ожидание поддержки — справедливо.
Это авторская колонка, мнение редакции не обязательно совпадает с позицией авторки.
Почему я не согласен с письмом Эллы Б. и считаю ожидание публичной поддержки от Земфиры справедливым
Если помощь квир-людям засчитывается только после смены российской власти, можно сразу распускать правозащитные организации. Адвокат добился освобождения человека — Путин на месте. Девушка рассказала матери о своей любви и впервые услышала, что с ней всё в порядке — Кремль даже не заметил. Получается, зря старались?
Именно такую мерку предлагает письмо Эллы Б., опубликованное «Парни+» под заголовком «Ничей камин-аут не приблизит смену власти». Оно отвечает на колонку Елены Костюченко о Земфире, но претензия выходит далеко за пределы одного текста. Под сомнение поставлена сама способность открытости и правозащитной работы что-либо изменить.
Я с этим категорически не согласен. Каминг-ауты меняют мир: помогают пересматривать предубеждения, находить союзников, предъявлять политические требования. Да, этот процесс можно затормозить, подавить или даже обратить вспять. Но если объявить его бессмысленным заранее, откуда тогда вообще возьмутся перемены? И почему будущая власть должна заняться нашими правами, если мы сами согласимся исчезнуть из разговора?
Что происходит после слов о себе
Представьте человека, который годами слышит про опасных, чужих, развращающих общество геев. А потом выясняется, что гей — его брат. Тот самый, с которым они вместе ухаживали за пожилым отцом, ругались из-за денег и чинили машину. Пропагандистской картинке в этом случае приходится конкурировать с конкретным, живым, близким человеком. Иногда побеждает картинка, и семья от такого человека отворачивается. Иногда начинается долгий процесс переоценки всего, что прежде казалось очевидным.
Можно любить своего сына и голосовать против его будущего, даже не зная, что делаешь именно это. Каминг-аут разрушает удобную иллюзию, что дискриминация никого из твоих близких не касается.
В опросе Pew Research Center 2013 года среди американцев, изменивших позицию в пользу однополых браков, 32% объяснили перемену тем, что знают гея или лесбиянку — друга, родственника, знакомого. То есть, каждый третий, относившийся к негетеросексуальным людям негативно и поменявший мнение о квирах, изменил его, потому что знал квир-человека лично. Объявлять личную открытость заведомо бесполезной после таких данных довольно странно.
Есть и политическая история данного вопроса. В 1978 году в Калифорнии удалось отклонить инициативу Бриггса, предусматривавшую увольнение гомосексуальных учителей государственных школ. Харви Милк призывал людей открываться близким и соседям. За этой кампанией стояли организации, коалиции, публичные дебаты и огромная работа. Конечно, никто не победил одной красивой фразой-лозунгом. Однако открытые люди были частью этой работы: они показывали, кого именно собираются лишить профессии. На конкретных живых примерах.
Между признанием за семейным столом и изменением закона лежит много шагов. Сначала появляется человек, который готов выслушать, потом — вступиться. Вы находите других и учитесь действовать вместе. Без видимых людей общество гораздо легче убедить, что перед ним ужасная угроза, с которой можно делать что угодно. Открытость же разрушает сам фундамент этого нарратива.
Жизнь до прекрасного будущего
В России публичность опасна. Каминг-аут может закончиться потерей работы, семьи, жилья или даже свободы и жизни. Человек сам вынужден решать, кому, когда и сколько рассказывать. Закрытые люди тоже помогают другим и сохраняют связи. Их вклад не предусматривает обязательное появление на митингах и демонстрациях с радужным флагом.
Но из личного решения спрятаться никак не следует, что все, кто выбрал иной путь, занимаются ерундой. Тем более не следует, что они обязаны замолчать ради спокойствия тех, кому их открытость кажется неуместной.
Элла пишет: «скрывались, скрываемся и будем скрываться». Даже политические перемены не отменяют для неё возможности новых репрессий в будущем. Это понятный страх человека, который знает, как быстро отнимают безопасность и свободу. В качестве общей стратегии этот подход означает бессрочное ожидание. Ведь гарантию, что через двадцать лет к власти не придёт очередной людоед, не может дать ни одна страна.
Наша жизнь идёт сейчас. Болеют партнёры, к которым надо попасть в палату. Подросткам объясняют, что их любовь отвратительна. Кому-то нужен собеседник, способный сказать: с тобой всё нормально. Если помощь, позволяющая дожить до завтра, не считается полезной, с критерием полезности что-то серьёзно не так.
Требовать от каждого активиста сначала победить диктатуру — удобный способ обесценить вообще любой результат. Тогда и помощь политзаключённым бессмысленна, пока существуют тюрьмы. Попробуйте объяснить это человеку, который благодаря ей получил адвоката или письма поддержки.
Смена власти могла бы открыть возможности для отмены репрессий. Но новые лица в кабинетах не напишут автоматически антидискриминационный закон и не научат общество уважать нас. За это тоже придётся бороться. Если у сообщества нет слышимого голоса, политик всегда может предложить подождать: сначала экономика, потом большая политика, а с вашими однополыми семьями разберёмся как-нибудь после. Мы слишком легко привыкли соглашаться на будущее, в котором наши проблемы снова отложат до лучших времён, которые никогда не наступят, если ничего не делать.
Земфира и её квир-аудитория
Теперь о человеке, вокруг которого возник спор. Делать вид, что Земфира ничего не знает о своём значении для квир-аудитории, невозможно. Уже в интервью Андрею Бухарину 1999 года, переопубликованном Colta, её спрашивали о лесбийской теме в песнях. Она отвечала, объясняла отдельные строки, обсуждала право отвечать или не отвечать. Этот разговор начался задолго до колонки Костюченко.
За ним стоят десятилетия слушательского опыта. В воспоминаниях, собранных Музеем истории ЛГБТ, Земфира возвращается снова и снова: как музыка компаний, ориентир, способ узнавать своих. Эти свидетельства позволяют увидеть, какое место её песни занимали в жизни квир-людей.
Эти слушательницы не просто интерпретировали искусство у себя в голове. Они покупали записи и билеты, приводили друзей, поддерживали интерес к музыке, передавали её дальше. Из такой преданности складываются и культурная репутация, и вполне материальный успех. Квир-аудитория участвовала в создании музыкального Олимпа Земфиры. Отмахиваться от этой аудитории теперь как от посторонних людей с неуместными ожиданиями всё же несколько неблагодарно со стороны самой Земфиры.
Конечно, Земфиру слушают самые разные люди. И довольно значительная их доля — квир-люди, это бессмысленно отрицать. Квир-прочтение её творчества давно существует, ей о нём известно. Невозможно столько лет исполнять музыку, в которой ты воспеваешь любовь к женщинам и не знать, кто придёт эту музыку послушать.
Можно, конечно, считать, что в ответ на любовь аудитории достаточно качественно отыграть концерт. Однако слушатели вправе признать такую позицию человечески недостаточной — особенно когда их преследуют за возможность быть собой. Благодарность за песни не обязывает аудиторию отказаться от всех остальных ожиданий.
Слова поддержки можно произнести вслух
Во всём дискурсе вокруг Земфиры есть занятный факт. В 2022 году Дарья Касаткина рассказала о звонке Земфиры после своего каминг-аута: певица поддержала её и назвала поступок смелым. Значит, говорить, будто Земфира никогда никого не поддерживала, было бы неправдой. И я рад, что этот звонок был.
Земфира, по свидетельству Касаткиной, увидела ценность открытости. Слова дошли до человека, которому были нужны. Вот вам конкретное изменение, которое не требовало предварительной отставки Путина.
Мой вопрос — о том, может ли такую поддержку услышать более широкий круг людей. Среди доступных мне публичных заявлений Земфиры я не нашёл столь же прямого обращения против преследования квир-сообщества. Именно его мне не хватает. Личный звонок известной спортсменке очень важен для неё; публичное слово могло бы дойти и до слушательницы, которой Земфира никогда не позвонит. И в репутационном смысле Земфире это не грозит ничем, кроме плюсов и уважения аудитории, на обожании которой выстраивался её успех.
Для этого, кстати, не требуется рассказывать о личных отношениях. Можно сказать, например: «Я против преследования ЛГБТ-людей. Среди моих слушателей есть квир-люди, и я хочу, чтобы они жили свободно и безопасно». Это пример возможного обращения. Произнести его может человек любой ориентации. И это буквально ничего ей не стоит.
Земфира уже показывала, что способна прямо говорить о насилии. На концерте в Лондоне в ноябре 2022 года она выразила поддержку Украине и осудила войну. За эту позицию её можно уважать. И именно поэтому объяснение, будто певица в принципе существует только внутри собственной музыки и не высказывается о вещах за её пределами, не выдерживает проверки. Она вполне может говорить о чём-то за пределами своей музыки. Так почему же на осуждение войны у неё сил хватило, а на поддержку своей квир-аудитории, о которой она, конечно, в курсе — нет?
Да, её антивоенная речь не остановила вторжение. Но разве из-за этого она была лишней? Почему мы понимаем значение солидарности с украинцами, а для поддержки квир-людей вдруг требуем доказать немедленный политический эффект? Людям важно знать, что происходящее с ними видят и считают недопустимым. В том числе это важно услышать от человека, чьи песни годами помогали квир-людям жить и находить силы, чтобы начать следующий день.
Право молчать не отменяет права спрашивать
Элла сравнивает давление на Земфиру с логикой российской пропаганды. Сходство можно найти на уровне отдельных оборотов: нравственные претензии действительно бывают грубыми и несправедливыми. Но дальше необходимо внимательно смотреть, кто что делает и какими средствами располагает.
У государства есть полиция, суды и возможность лишить человека свободы. У автора колонки есть текст, с которым можно спорить. Оскорбления и травля заслуживают осуждения независимо от стороны. Однако сама просьба о солидарности не становится избыточной лишь потому, что адресату неприятно её читать. Иначе всякая моральная критика публичной фигуры была бы заранее недопустима, а это противоречит самому принципу открытой дискуссии. И говорить, что Земфира тут — частное лицо, было бы лукавством. Она — известная публичная фигура, и открытый дискурс вокруг неё — неизбежное следствие её популярности. В моём понимании, когда ты ступаешь на путь славы и известности, ты принимаешь эту издержку как неизбежную: тебя будут обсуждать. И вряд ли Земфира не знала об этом, когда ступала на этот путь.
Разумеется, покупка билета на концерт не даёт права аудитории распоряжаться личной жизнью артистки. Но и талант не освобождает от вопросов о публичном поведении. Можно ничего не отвечать, считать ожидания чрезмерными. Слушатели при этом вправе разочароваться и объяснить почему.
Спор об аутинге не должен маскировать эту разницу. Отсутствие сенсационных сведений само по себе ещё не разрешает подтверждать чужую идентичность за человека. Этические возражения к формулировкам Костюченко можно обсуждать, но следует заметить, что Костюченко и не присваивает себе право говорить об идентичности Земфиры, её текст вообще о другом.
И здесь хотелось бы обратить внимание на ключевой момент. Для ожидания от любимой артистки слов поддержки и осуждения преследований нам вообще не требуется говорить, с кем Земфира живёт и как себя определяет. Поддержка квир-людей не предполагает автоматического каминг-аута.
Я не готов считать звёздный статус Земфиры объяснением того, почему беды слушателей и слушательниц могут не касаться артистки. Мы своими аплодисментами помогаем создавать эту высоту. С неё вполне можно сказать несколько человеческих слов.
Гранты и аргументы
Особенно неприятен намёк Эллы на то, что слова Костюченко — «потенциальная заявка на правозащитный грант». Это недвусмысленная оценка: раз Елена может получать деньги за работу по написанию текстов, её позиция — автоматически ангажированная, а потому её содержательная ценность подлежит сомнению.
Правозащитникам надо на что-то жить. Журналистам тоже. Оплата труда не доказывает ни правоту, ни неправоту. Намёк на меркантильную мотивацию материала Елены предлагает очень удобную подмену ключевого тезиса: ну мы же понимаем, зачем она всё это пишет.
Вот где сходство с пропагандистской логикой действительно возникает. Позицию оппонентки Элла объясняет предполагаемой выгодой так, будто после этого можно не отвечать по существу. Особенно странно, что такой приём появляется в письме, которое само протестует против пропагандистских методов.
Неубедителен и упрёк в безопасной эмигрантской дистанции. В своей колонке Костюченко пишет об участии в протестах и о насилии, с которым столкнулась её партнёрка. Это свидетельство человека, у публичности которого есть высокая цена. Оно не делает каждую её фразу безупречной, но образ праздной советчицы, отправляющей других рисковать из уютного зарубежья, с ним явно не сходится.
Завершающий совет Эллы Б. устроить акцию у Европарламента или Белого дома только запутывает и без того сумбурную логику её письма. Международное давление действительно может быть полезным направлением работы. Но ведь это и есть правозащитная деятельность. Она тоже начинается с публичного называния проблемы, требует людей, готовых о ней говорить, и не гарантирует быстрой победы. Почему для неё вдруг действуют другие критерии?
Чтобы западный политик чем-то занялся, кто-то должен донести до него требования, собрать свидетельства, добиться внимания. Эту работу и делают те самые активисты, чьи усилия так легко объявить наивными в силу того, что немедленного результата они не приносят.
Нас должно быть слышно
В завершение этого текста, я хотел бы обратиться к читательнице, написавшей материал о каминг-аутах, не меняющих власть.
Элла, вам не нужно совершать каминг-аут, чтобы заслужить уважение. Вы вправе защищать свою жизнь доступным вам способом. Но ваш страх не опровергает чужую смелость, а ваш выбор не доказывает бесполезность других вариантов выбора. Свидетельства о гомофобии за пределами России показывают, сколько работы ещё предстоит не только в России, но и в странах, в которых вроде бы всё значительно лучше с правами квир-людей. И из ваших слов совершенно не ясно, почему от изнурительной, да, неблагодарной, да, и не приносящей моментального результата работы следует отказаться.
Меня злит эта снисходительность к людям, которые пытаются что-то изменить. Им предлагают прятаться и ждать, пока кто-нибудь могущественный решит нашу судьбу. Мне такое будущее не подходит.
Квир-слушательницы годами несли музыку Земфиры дальше, их любовь и привязанность стала частью её успеха, её музыкального Олимпа. Теперь они вполне вправе ждать, что человек на сцене заметит и их беду.
Каминг-аут остаётся личным решением. А солидарность доступна гораздо большему числу людей. Иногда достаточно выйти к своей аудитории и сказать, что её нельзя преследовать. Эти слова дают кому-то силы продолжать борьбу, кому-то — присоединиться, а кому-то — просто пережить ещё один день.
Перемены начинаются в том числе с таких слов. И было бы горько, если бы люди, которые всю жизнь узнавали себя в песнях Земфиры, так и не услышали от неё поддержки, обращённой к ним вслух.
Саша Туманов
