Почему в мирах, где магия с лёгкостью меняет тела и оживляет мёртвых, институты брака, наследства и патриархальной семьи остаются нетронутыми? Автор «Парни+» Саша Туманов размышляет о том, почему современное квир-фэнтези часто ограничивается инклюзивным кастом персонажей, сохраняя привычное социальное устройство «по умолчанию», вместо того чтобы переосмыслить само миростроение.
Почему квирность нужно объяснять, а патриархальный брак — нет?
Фэнтези позволяет оживлять мёртвых, меняться телами, превращаться в животных и торговаться с богами. Казалось бы, прекрасное пространство, чтобы представить разные способы жить и любить. Но в спорах о квир-репрезентации устойчиво возникает требование «исторической достоверности»: откуда здесь однополые отношения, почему общество их принимает, не слишком ли современные представления мы переносим в условное Средневековье? Квир-героям приходится обосновывать своё присутствие в мире, который никто не обязан был строить именно таким.
Иногда это принимает совсем буквальную форму. Для Baldur’s Gate 3, например, даже создали набор модификаций No Alphabets, авторы которого заявили целью привести гендер и сексуальность персонажей в соответствие со «средневековым порядком». В числе изменений — превращение Айлин в мужчину, чтобы её отношения с Изобель стали гетеросексуальными. Так представление о том, кому по мнению консервативной публики положено существовать в прошлом, становится основанием переписать даже вымышленный мир.
Но тесно бывает и внутри историй, которые изначально обещают свободу выбора. В Assassin’s Creed Odyssey можно было строить однополые отношения, однако дополнение Shadow Heritage приводило героя или героиню к рождению ребёнка в гетеросексуальном союзе. После критики подобного решения творческий директор объяснял это необходимостью продолжить род персонажа и признавал, что команда не справилась с реализацией выбора. Получалось, что выбирать, кого любить, разрешили — пока сюжету не понадобился биологический наследник. Хотя пространство вариантов решения этого вопроса было значительно шире.
Именно здесь меня интересует вопрос шире самого присутствия квир-персонажей. Почему привычную патриархальную модель семьи так легко переносят в фантастический мир вместе с замками, мечами, драконами и, чёрт возьми, магией? Брак, законный наследник, передача имени и власти по крови часто оказываются готовыми настройками общества «по умолчанию». Между тем магия, способная менять тело, продолжительность жизни и способы появления детей, даёт повод пересмотреть каждую из этих деталей. Насколько вообще уместна знакомая нам модель брака в таком мире — и какие формы родства и заботы могли бы возникнуть рядом с ней?
Квир-персонаж не делает мир квирным
Я люблю фэнтези именно за свободу конструировать невозможное. Как автор и, если угодно, демиург, я решаю, кто владеет магией, откуда берётся власть, кого считают человеком и почему государство признаёт один общественный договор, но не другой. Каждое такое решение меняет мир.
Поэтому фраза «мы добавили квир-героев» сама по себе меня ни в чём не убеждает. Добавить можно и номинальный портрет. Живой мир же начинается там, где существование героя меняет правила — или обнаруживает их предел.
Представьте королевство, где наследует только старший законный сын. Принц может быть геем, его роман — трогательным, двор — на удивление терпимым. Но сюжет всё равно заставит его жениться на женщине ради династии или отречься от власти (привет, Assassin’s Creed). Квирность героя существует, а политическое воображение автора осталось в прежней колее: брак производит наследника, кровь передаёт собственность и власть, семья обслуживает государство.
Это может быть сознательным конфликтом — и тогда он работает. Проблема начинается, когда автор считает такую конструкцию безальтернативной. Монархия выдумана, магия выдумана, правила наследования выбраны — и только гетеросексуальная династия почему-то оставлена «реализма» ради.
«Исторично» — про историю, которой не было
Знакомый массовой культуре фэнтезийный мир, каким мы видели его долгое время, обычно собран из европейских образов разных веков: замок, корсет, викинг, инквизиция, рыцари и вполне современная психология легко уживаются в одном тексте. Точность здесь избирательна. Говорящего коня общество принимает без вопросов, а для небинарного рыцаря требует документального исторического обоснования.
Мне не нужно, чтобы каждое произведение рисовало утопию без гомофобии. Насилие и запретная любовь могут быть частью темы. Но ссылка на «эпоху» не снимает с автора ответственности за устройство выдуманного им же мира. Если это не исторический роман, реальное прошлое не задаёт никаких рамок — оно выступает лишь складом деталей, из которого автор выбирает нужные. Это может быть стеклянное окно в крестьянской деревне или тот же вышеупомянутый небинарный рыцарь.
Исследования квир-миростроения в настольных ролевых играх показывают: игровая форма позволяет участникам не просто выбирать идентичности, а совместно создавать сообщества и альтернативные правила жизни. Открытая работа о квир-практике в ролевых играх описывает их как пространство конструирования идентичностей, сообществ и целых миров. Ценность этого подхода не в академическом «разрешении» фантазировать. Он напоминает: миростроение — действие, а не фон.
Когда мы говорим «так было принято», стоит уточнить: кем принято — в вымышленном-то обществе? Кому это выгодно, кто сопротивляется, по каким причинам, и что могло сложиться иначе?
Главный магический артефакт — свидетельство о браке
Во многих сюжетах любовь — личное чувство, а семья — признанная государством и стандартизированная ячейка общества, мало чем отличающаяся от её прототипа в нашей реальности. Герои вольны выбирать объект желания, но не форму отношений. В финале их всё равно по большей части ждут брак, общий дом, эксклюзивная пара и биологический наследник.
Счастливый брак сам по себе не консервативен. Квир-люди слишком долго были из него исключены, чтобы обесценивать право на узнаваемый финал. Но когда он становится единственным доказательством серьёзности чувств, фэнтези воспроизводит очень знакомую и очень конкретную норму.
Что могло бы существовать рядом с универсальным браком? Дом, куда принимают через клятву и совместный труд. Родство по наставничеству. Наследование по выбранной линии. Союз нескольких взрослых с разными обязанностями. Да даже прайд в омегаверсе, в конце концов (по аналогии со львами, а не парад, хотя и он тоже вполне может быть). Отдельные договоры заботы, собственности и воспитания. Временные связи, которые не считаются провалом только потому, что закончились. Дети, принадлежащие не паре, а дому или общине. Даже такой знакомый институт как брак можно обыграть интереснее. В сериале “Родина Форт-Салем”, например, брак не привязан к гендеру и заключается сроком на пять лет, а после пара вольна решить, заключить его снова или нет.
Для всего этого не нужно читать трактаты по антропологии. Достаточно показать, кто имеет право войти в лазарет после битвы, кому достаётся меч, кто отвечает за ребёнка, чьё слово признаёт суд и кого называют роднёй на похоронах. Институция становится видимой через действие.
Именно в таких деталях квир-мир отличается от мира с номинальным «квир-портретом».
Магия меняет тело, но не меняет профиль
Фэнтези постоянно нарушает телесные границы: герой превращается в зверя, меняет возраст, делит сознание, переселяется в другое тело, лепит живых существ из глины. Но часто социальный порядок в фэнтезийном мире при этом упрямо считает концепцию пола очевидной и неизменной.
Если магия способна изменить тело, общество обязано как-то отреагировать. Возникают ли новые способы родства? На каком основании передаётся титул — по телу при рождении, по нынешнему имени, по магическому следу, по признанию рода? Что происходит с браком после превращения? Можно ли считать прежнее тело чьей-то собственностью? И кто контролирует доступ к трансформационному переходу — храм, рынок, государство или сам человек?
Это не значит, что магическая трансформация обязана быть аллегорией трансгендерности. Прямая подстановка часто сводит реальный опыт к чуду или проклятию. Интереснее другое: сделав тело изменяемым, автор получает шанс показать, что социальные категории держатся на власти, а не на «очевидной природе». Особенно, когда «природа» эта запросто поддаётся ручной коррекции с помощью пары магических слов и взмаха посохом.
В исследовании Dungeons & Dragons как квир-миростроения участники связывали игру с исследованием идентичности и созданием общего языка сообщества. Автор подчёркивает: сама возможность переписывать правила мира делает трансформацию частью игрового процесса. За столом это особенно наглядно — правило можно обсудить и изменить. В романе или видеоигре решение принято заранее, но его всё равно кто-то изначально принял.
Свобода героя и консерватизм системы
Современные игры щедры на настройку персонажа и романтический выбор. В Dragon Age: The Veilguard спутники канонически пансексуальны и доступны для романа независимо от гендера, расы, класса и фракции героя — это прямо сказано в официальном руководстве EA.
Для игрока это создаёт ощущение реальной свободы. Но это не отвечает на вопросы мира: как общество понимает семью, собственность, воспроизводство? Даже инклюзивная романтическая система может вести к финалу, где серьёзная связь обязана стать исключительной парой. Даже квирный персонаж может жить в мире, признающем только знакомую нам консервативную форму взрослой семейной успешности.
Это не повод требовать от одной игры реформы всего на свете. Это способ различать уровни дизайна. Есть свобода аватара: кем я могу быть. Есть свобода отношений: с кем и как. И есть свобода институций: какие формы жизни признаёт сам мир. Индустрия создания фантастических историй отлично справляется с первым уровнем, медленнее — со вторым и почти не трогает третий.
А ведь для автора третий уровень — самый интересный, потому что именно он рождает сюжет. Если разные типы семьи имеют разные права — возникает политика. Если наследника выбирают, а не рожают, — меняется стратегия борьбы за трон. Если дом важнее крови — предательство и верность выглядят иначе. Квир-миростроение не убирает конфликт. Оно создаёт новые конфликты вместо бесконечного повторения фабулы «запретной любви».
Утопия тоже нуждается в механизме
Иногда автор решает: в моём мире гомофобии нет. Прекрасное решение — но отсутствие одного предрассудка ещё не объясняет общественное устройство.
Почему её нет? Пол не связан с наследованием? Дети появляются разными способами? Религия признаёт множество союзов? Семья никогда не была хозяйственной единицей? Или дискриминация существовала — и была побеждена? От ответа зависят язык, ритуалы, право и повседневность внутри истории.
Без понятного механизма квир-дружелюбный мир рискует превратиться в красивую глянцевую вывеску, случайно поставленную между замком и драконом: все друг с другом вежливы, но государство, экономика и родство работают как у нас. Утопия становится декорацией и теряет глубину не потому, что слишком добра сама по себе, а потому, что просто не продумана как следует.
Например, настольная игра Thirsty Sword Lesbians формулирует задачу прямо: рассказывать квир-истории вместе с друзьями. Её сила для меня в том, что квирность не наклеена поверх нейтрального приключения, а встроена в сам тип конфликтов, отношений и эмоциональных ставок. Этот подход можно перенести в любой жанр: сначала спросить, какой опыт производит система, и только потом — какие идентичности в ней встречаются.
Шесть вопросов к вымышленному миру
Чтобы увидеть скрытую норму, я задаю миру шесть простых вопросов.
Кто считается семьёй — и кто это решает? Как передаются имя, имущество, титул и долг? Кто воспитывает детей и почему именно он (она, они)? Какие отношения видят государство, храм или община? Может ли человек сменить принадлежность без изгнания? И что происходит с теми, кто вообще не образует романтическую пару?
Ответы не обязаны быть справедливыми. Мир может быть жесток. Но у жестокости должно быть устройство, понятный внутренний каркас — она не имеет права маскироваться под естественный порядок.
Есть и седьмой вопрос, контрольный: что меняется из-за существования магии? Если ответ — «ничего, кроме боевых спецэффектов», перед нами, возможно, не живой фантастический мир, а просто знакомое общество в нарядном карнавальном костюме.
Эта проверка полезна не только авторам. Читатель и игрок тоже могут получить понимание, почему один текст даёт ощущение свободы, хотя квирности в нём мало, а другой кажется тесным и высосанным из пальца при десятках квир-персонажей. В первом изменились отношения между людьми и правилами. Во втором — только каст героев.
Не меньше реализма, а больше воображения
Квир-миростроение порой обвиняют в бегстве от реальности. Но скопировать современную семью, современное государство и современное право под другими названиями — не значит быть реалистичнее. Часто это просто менее заметная фантазия: будто знакомые институты существовали всегда и заведутся в любом мире сами собой в том виде, в котором мы к ним привыкли.
Я не предлагаю запретить квир-принцам жениться и жить долго и счастливо. Наоборот: такой финал имеет право на существование безо всякой иронии. Я хочу, чтобы рядом с ним появились и другие формы — дом друзей, несколько партнёров, одиночка с сетью заботы, орден, община, связь без собственности, родство без крови.
Фэнтези ценно не тем, что убегает от настоящего. Оно разбирает настоящее на детали и показывает, какие из них мы зря считали неизбежными.
Если мир нашёл место для драконов, ему не обязательно тащить туда ЗАГС. А если тащит — пусть мы хотя бы понимаем, зачем.
Саша Туманов
