Квир-обозреватель Константин Кропоткин рассказывает, почему костюмная драма Rose работает не только как умное и прекрасное кино, но и как напоминание о том, что многие квир-сюжеты, увы, остаются вечно актуальными.
Лет 400 тому назад, в немецких протестантских краях, истощенных 30-летней войной, появляется странный незнакомец с изуродованным пулей лицом. Он претендует на заброшенный хутор и землю, бумаги на право владения с собой, и у местных нет причин для отказа. Навыки боя помогают ему обрести расположение неприветливых крестьян: он убивает медведя и спасает одному из них жизнь. И это начало конца.
В австро-немецком фильме, в 2026 году получившем «Серебряного медведя» на кинофестивале в Берлине, зритель уже в первых кадрах узнает, что речь о женщине, притворившейся мужчиной. Есть у нее и имя, Роза, которое, впрочем, до поры до времени остается тайной для людей ее окружающих. Маркус Шляйнцер, режиссер и сосценарист, не скрывает причин маскарада, и это не устремления трансгендерного человека, как можно было бы ожидать от европейского фильма середины 2020-х, но жажда самоопределения, тогда, XVII веке, еще инстинктивная, а для наших времен самая естественная.
«В штанах столько свободы, а ведь это всего лишь кусок ткани», — объясняет Роза свои мотивы.
Как мало у женщин было прав, показывает сцена сватовства. Роза, сделавшая из руин процветающее хозяйство, получает предложение от зажиточного соседа: еще больше земли в обмен на венчание со старшей из пяти его дочерей. Желаниями стеснительной девушки никто не интересуется, — отец и жених перебирают штуки полотна в качестве приданого и, проформы ради испросив согласия, ударяют по рукам.
Не принять предложение соседа Роза не может, — зачем влиятельный враг. Тот же, с точной хищностью сыгранный Годехардом Гизе, требователен в исполнении супружеских обязанностей. Семье нужны дети, они, будущие работники, и есть смысл семьи.
Режиссер утверждает, что его третий полный метр был вдохновлен тремя сотнями известных в Европе судебных кейсов: женщины переодевались в мужчин ради тех или иных преимуществ, которые давало это прозвание. Понятно, что до нас дошли только случаи экстремальные, когда обман был раскрыт, и логично, наверное, предположить, что были и другие, благополучно прожившие и умершие своей смертью. В России — Надежда Дурова, в США — Николай де Райлан, у британцев — «Джентльмен Джек» и Джеймс Барри.
Создатели «Розы» полагают, однако, что шансы на благоприятный исход для кроссдрессерки были невелики: в том бинарном мире любые трансгрессивные практики порицались как дьявольские. И для фильма, похоже, больше всего пригодилась биография немца Анастазиуса Лагрантинуса Розенштенгеля бравого солдата, обезглавленного в 1721 году не столько за маскарад, сколько за «содомию».
Хэппи-энд едва ли возможен, — это можно понять в фильме сразу. Женщина за кадром, в притчевой манере комментирующая происходящее, знает, что ждет «обманщицу страны и людей», и все время подчеркивает, что тучи сгущаются, сгущаются тучи. В безымянных краях, проживая под неназванным зрителю мужским именем, Роза — не Люксембург, ломать правила она не хочет. Ее желание — жить свою жизнь, не привлекая лишнего внимания. Умение маскироваться помогало ей, сироте, на войне, оно же спасло жизнь теперь в лесу: увидев медведя, она замерла, и тот прошел, не заметив.
Но люди — не звери, нейтралитета им недостаточно. Стремясь принести пользу общине, Роза, со сдержанной чуткостью исполненная Сандрой Хюллер, учит бедняков грамоте, обеспечивает их работой, демонстрирует набожность в церкви, в самом центре общинной жизни. Все могли быть довольны, но не таков человек, — он и сейчас не таков, стоит посмотреть на ту грязную пену «благородного» гнева традиционалистов в адрес транс-людей.
Вместе с оператором Геральдом Керклецем выбрав черно-белое, режиссер добился эффекта старинных гравюр по металлу, с их полумистической глубиной и характерным серебристым блеском. Вместе с выверенной композицией каждого кадра, это создает образ мира почти сказочного и тем, в некотором роде, универсального, про всех и на все времена.
Это мир с одной стороны прагматичный: польза Розы такова, что люди до поры, до времени с ней мирятся. Но основания, на которых их прагматизм держится, подпорчены страхом и устрашением. Нелепости и дикости минувшего Шляйнцер показывает с точки зрения нейтральной, даря не столько сочувствие, сколько подобие психоанализа: таковы были нравы, в варварстве были люди детьми своего времени.
Пожелав простого человеческого счастья, Роза его на короткий срок обретает, но тем лишь запускает финальный отсчет. Коровий рог, прикрепленный к чреслам, помогает ей изобразить сексуальную близость с супругой, та же, вдруг отбросив угрюмость, принимается ждать ребенка и его, — вот же чудо — рожает, вызывая как у самого «мужа», так и зрителя, новые вопросы. Разоблачение было неминуемо, но на первых порах союз двух женщин под видом рядовой крестьянской семьи получился удачей для обеих, избавив одну от одиночества, а другой, Сузанне, подарив самостоятельность, которую Каро Браун, отличная характерная актриса, показывает как жаркий азарт ребенка, получившего подарок, о котором прежде и мечтать было невозможно.
«Все уж изменилось, хотя Роза и Сузанна решили поначалу ничего не предпринимать. Они стали держаться прямей, а друг с другом свободней, независимей. И поэтому, возможно, стали большее тянуться друг к другу. Все случилось нежданно, так, как обычно бывает после произнесенного вслух слова», — сообщает женский голос за кадром, когда тайн меж двух этих женщин не остается.
Чувствам любовным, романтическим нет места в этом универсуме. Диктат любви люди придумали позже, рассказчиков же больше интересует корсет социальных ограничений, которые, с одной стороны, казалось бы свое давно отжили, но в чем-то и по сию пору пугающе актуальны. Автор, для которого важны квир-нарративы, мог бы впустить в отношения Розы и Сузанны чуть больше тепла и света, Маркус Шляйнцер, ученик и верный последователь Ульриха Зайдля и Михаэля Ханеке, мрачных и едких австрийских мэтров, предпочел строгость.
Это если и интимность, то самого бестелесного толка. Конфликт, возникший, по сути, вокруг того только, что у человека в штанах, описывает телесность социальную, роли и маски, которые закрепляет за нами общество. Насколько произволен может быть набор, иронически подчеркивает первая сцена: на встречу Розе, шествующей со своей солдатской поклажей, бегут ряженые — кто как медведь, кто как чудо-юдо; она в людской толпе, но вот уж и нет ее, как будто стер кто-то. Была и исчезла, — емкий и точный образ человека, которому не позволили существование и пожелали забыть.
Аутинг после укуса осы и анафилактического шока, ненужная свидетельница, оборона, бегство, суд. Ближе к финалу фильм все больше похож на спектакль, самым приблизительным образом обозначая и среду, и происходящее с Розой, пережившей сексуализированное насилие, принявшей свою долю такой, какова есть и словно засиявшей в близости мученической кончины.
Она становится похожа на Жанну д’Арк, Орлеанскую деву накануне аутодафе, — в особенности на ту ее версию, которую предоставила в давнем советском «Начале» Инна Чурикова, актриса схожего с Хюллер дара. Розе будто открылось что-то, нечто большее, невидимое неразумному, злому человечеству.
«Это всего лишь ткань» — повторяет она с прямотой здравомыслящего человека, и в ответ на краткую ясность своей правоты получает велеречивую отповедь вельможного судьи о «божественном миропорядке», о том, почему женщине нельзя носить штанов, и как кощунственно это по отношению к Божьему промыслу и как непреложны правила, Богом предписанные. Как же это похоже на нынешние споры о, скажем, сексуализированном насилии, когда в ответ на «нет» значит «нет» женщины получают вязкие объяснения, что все, мол, не так однозначно.
Ложь многословна и густа, подтвердит любой пропагандист позднего путинизма, правду же можно облечь в слова простые, ясные, краткие. Свой ответ всем судьям разом Роза дает позже:
«Раньше я думала, что люди не от Бога произошли. Они сами себя придумали. Но посмотрите, как далеко я ушла», — и божье, если уж судить в категориях христианcких, не то, что приписано, а то, что следует из самой нашей жизни.
Зажила ли та община лучше из-за смерти Розы, после казни мучительной, описанной на словах, в библейской строгости?
И снова фильм, в котором нет квир-людей, но это, вне всяких сомнений, квир-кино в его лучшем смысле, оспаривающее необходимость косных «норм» — и предупреждение, и призыв к здравому смыслу и, увы, горькая констатация факта, что никто никогда не извлечет из этого опыта нужного: как только понадобится удобный враг, то на него не будет людям жаль никакого вранья.
Есть ложь во спасение, а есть та, что для удобства, несущая страх, горе, смерть.
