Квир-обозреватель Константин Кропоткин рассказывает о новом романе Дугласа Стюарта «Джон, сын Джона» — большом квир-эпосе о шотландском острове, религиозной строгости, семейном насилии, запретной любви и людях, которые годами живут так, будто выхода нет.
«Это места, где геям места, вроде бы, нет, но, как очевидно, есть они и там»
На днях увидел свет «Джон, сын Джона» (John of John), новый роман Дугласа Стюарта. Это квир-роман, то есть на русском он в обозримом будущем не появится, что мне, квир-обозревателю, развязывает руки, — могу не стесняться спойлеров.
Вышел он разом на нескольких языках и в нескольких странах, что показывает меру и степень ожиданий. Издатели, цитируя ангажированных читателей, уведомляют, что книги такого масштаба выходят раз в десятилетие — следует не только читать, но и чтить. Среди первых поклонников в США — сама Опра Уинфри. Общественная деятельница и телеведущая, создательница знаменитого книжного клуба имени себя, назвав John of John главной книгой мая 2026 года, отметила и то, что ее герои «заперты в своих жизнях» и то, что любовь подействовала на них «освобождающе».
О том, что речь в книге о геях, можно понять уже из первых абзацев, из смешной в сцены, которую можно считать и камертоном: Кэл, вчерашний студент, а ныне безработный, слушает в телефонной будке, как отец, находящийся на далеком шотландском острове, поет псалмы, он же, держа возле уха трубку, рассматривает зады регбистов, то как намокают их трусы под дождем во время тренировки. Старший разговаривает с Богом, младший ко Всевышнему равнодушен, — у каждого свои причины.
Дуглас Стюарт, в 2020-м получивший Букеровскую премию за полуавтобиографический дебют «Шагги Бейн» (мой отзыв), к своему третьему роману, столь же внушительному по объему, подошел в качестве рассказчика куда более отстраненного: фигуры, им придуманные, фикциональны в большей степени, пускай сам он и искал прообразы, пожив на одном из Гебридских островов, в этих суровых местах у западных берегов Шотландии.
Кэллум-Кэл, по первому имени Джон, вынужден возвратиться домой, — бабушка нездорова. В Эдинбурге, где выучился на дизайнера текстиля, ему делать тоже нечего: это, судя по приметам быта и песням, 1990-е, в Шотландии — новая волна безработицы, блестящий выпускник художественной школы вынужден зарабатывать на пропитание мытьем туалетов. В Эдинбурге него нет дома и куча долгов за учебу. Все к тому, что пора на родину, на остров Гаррис (население ок. 3000 человек; основные занятия: рыбный промысел, разведение ракообразных, туризм, овцеводство, ткачество).
Дуглас Стюарт всегда пишет с подчеркнутым вниманием к деталям, в новом же романе его стиль напоминает рапидную съемку или, если угодно, сказ с этим, порой, изобильно цветистым слогом, с повторами сюжетными, которые должны, наверное, сообщить происходящему характер медитативный, но не всегда кажутся такими уж обязательными. О том, как Кэл добрался до дома мы узнаем за несколько десятков страниц, попутно выясняя и то, что отец его — проповедник в местной пресвитерианской церкви, доживающей последние дни, и то, что мать ушла из дома, когда Кэл был еще ребенком, и то, что в соседях у них Иннес, холостяк-овцевод в возрасте за сорок, заботящийся о своем недужном отце и находящийся в многолетней ссоре с братом, который проживает с ним под одной крышей.
Кэл и Иннес встречаются на корабле-пароме, при встрече младший обнимает старшего, чувствуя вдруг, как тот словно окаменел. И, зная ключевые темы Стюарта, ожидаешь, конечно, продолжения, задаешь, конечно, вопросы: почему миролюбивый сосед стал так холоден, да и почему он холост?
Развертывая повествование медлительно, автор погружает в среду так, словно желая в ней и ею затопить, вызывая не лишенное сладости и, признаться, не такое уж частое читательское оцепенение, когда читаешь и не можешь оторваться, пока картины становятся все более и более реальными. Это манеру можно назвать и орнаментальной, — оперной, если угодно, поскольку величаво-сурова не только среда, где живут и действуют эти люди, но сами их чувства, которые, будучи укрупнены подчеркнутым вниманием, по-особенному выпуклы.
Кэл — не просто сын своего отца, Джон-старший считает его своей собственностью и, требуя исполнения приказов, обходится с ним, пожалуй, грубей, чем с овцами: он избивает сына, когда тот действует наперекор, он требует, чтобы сын, не позоря семью перед общиной, сбрил крашеные в рыжее волосы. И это не последний их конфликт, показывающий слепой неуправляемый гнев одного и привычку другого к побоям. Как устроены семьи, где домашнее насилие обыденно, Стюарт хорошо знает по личному опыту (ему, сделавшему карьеру в международном фэшн-бизнесе, выпало нищее детство в Глазго с матерью-алкоголичкой). И это горькое знание помогает автору в реконструкции внутреннего мира агрессора: то, что было избиением, Джон-старший, избегая стыда, упорно именует для себя дракой.
На острове все знают всех, у местных и имен не бывает: прозвище, данное однажды, закрепляется за человеком навсегда. Это места, где все зависимы от всех и потому обязаны друг с другом договариваться, что означает и обязательное следование правилам, — в первую очередь, религиозным. Кальвинизм местных бескомпромиссно-строг, а Джон, к тому же, подчеркнуто религиозен, тщетно требуя того же и от сына.
Довольно скоро понятной становится и причина истового служения Богу: Джон и Иннес — не просто соседи, всегда готовые прийти друг другу на помощь.
За годы любовной связи они научились скрываться, но сколь силен страх перед разоблачением, показывает еще одна трагикомическая сцена: Джон приходит к Иннесу якобы по делам, но прежде, чем позволить себе интимное, обходит все комнаты дома, чтобы удостовериться, что там никого нет.
«…и всё лишь на тот случай, если кто-нибудь, проведав, спросит, что именно Джон Маклауд делал на верхнем этаже в доме Макиннесов в столь неподобающий час»
И надо заметить, что это довольно целомудренный роман: говоря о квир-чувствах, Дуглас Стюарт обходится без физиологизмов, лишь точными, кинематографически сильными деталями обозначая сущностное.
И снова вопрос: не потому ли Джона бросила жена? И снова вопрос: почему она ушла из собственного дома?
John of John — роман полифонический, где каждому дается слово, где каждый из главных героев получает возможность рассказать о себе, от своего собственного имени. Так право голоса получают не только Джон и Кэл, но и Элла — бабушка Кэла, мать его «блудной» матери. Она из приезжих, вышла замуж за местного, но своей так и не стала, не трудясь даже заговорить на гэльском и его (якобы) не понимая. Это персонаж, скорее, кэмповый, — Элла может быть подчеркнуто груба, например, азартно, с внуком наперегонки упражняясь в оскорблениях. Она, в некотором роде, пожилая версия Джоди, соседской самоуверенной девицы, с которой дружен Кэл. Эти женщины могут притворяться благочинными, но ими не являются, — все игра.
Немногочисленные женщины этого, по преимуществу, мужского романа, исполняют партии вторые, а то и третьи, служа по преимуществу голосом здравомыслия, наблюдая за мужчинами, которые, как верно замечено выше, «словно заперты в своих жизнях».
Слышен и голос Иннеса, человека во всех отношениях добродетельного, — трудолюбивого, готового помочь, примерного сына, способного на беззаветную любовь, — и к тому же сексапильного в свои «40+», что не может не отметить по возвращении Кэл. Иннес снова и снова грезит о счастье с Джоном, он предлагает тому все новые и новые варианты совместной жизни, которая не возмутила бы соседей. Он поминает мужские и женские пары, которые считались друзьями и сидели в церкви на первых скамьях на правах почетных членов общины.
Бог не мешает Иннесу любить, однако страх парализует волю Джона, который не то не решается отступить от воображаемых заповедей, не то попросту боится соседи усомнятся в нем, как в настоящем мужчине.
Дуглас Стюарт — открытый гей. В отличие от, скажем, своих русскоязычных коллег-писателей, он не пытается испуганно охорашиваться, чтобы его, свят-свят, не наградили ярлыком «гей-писателя». Гомосексуальные чувства он описывает не только с необходимой обстоятельностью, но и с глубоким их пониманием, что делает эти переживания универсальными, — да, речь о геях, которые люди. В одном из многочисленных флэшбэков Кэл вспоминает себя подростком, — как он узнал о некоем мальчике, конечно, же проклятом католике, на каком-то острове, который, разумеется (он же католик), был презренным геем; Кэл видел потом сны, как едет на тот далекий остров, на пароме, на автобусе и снова на пароме, — и все потому, что это, возможно, второй гей в мире, поскольку прежде сам он считал себя единственным.
Можно сказать, что «Джон, сын Джона» — роман об одиночестве. Строгость нравов, порожденная суровостью жизни, с одной стороны удерживает людей как общность (и тут уместно сравнение с овцами), с другой же, создает барьеры мнимые: Джону есть что рассказать сыну, но он не может; Кэлу есть чем поделиться с отцом, но и он боится.
Они, оба на свой лад красивые, — как неустанно подчеркивает гомосексуальный автор — имеют куда больше общего, нежели готовы высказать на словах, и все пятьсот страниц уходят на то, чтобы эта стена меж ними каким-то образом истончилась. Они вместе зарабатывают на хлеб, заботятся об овцах, ткут твидовые полотна, оба наделенные нерядовой чувствительностью к цветам и оттенкам. Они могли бы договориться, если бы не это выморочное преставление о том, как «надо», что скажут соседи.
Выстроив треугольник «Джон— Кэл — Иннес», романист все время усложняет, надстраивает эту фигуру, добавляя тайного любовника то одному, то другому, подмешивая то те, то иные вожделения. Помещенные в сеттинг повышенной достоверности, квир-чувства не кажутся самоцелью, как не выглядят лишь дежурным фоном и окружающие их обстоятельства. Выбрав тон эпический, Дуглас Стюарт подслушал, вроде, нескончаемый свист ветра, насмотрелся на неприветливые черные скалы, нагляделся на море, которому тоже, вроде, некуда и незачем спешить.
Это места, где пропитание достается тяжело, где дети нужны для продолжения рода и семейного дела, где геям места, вроде бы, нет, но, как очевидно, есть они и там, а значит есть еще и другие, секретные жизни, которые существуют где-то в глубине, на поверхность общественного бытия всплывая в лучшем случае в виде слухов. Обычно же — остаются переживаниями бессловесными, как, например, тайная отроческая связь Кэла с соседским парнем, Доллом, которую романист преподносит с эффектностью рассказчика опытного, знающего толк в клиффхэнгерах.
При всей неспешности, при всей глубине захвата, собирающего воедино и настоящее героев, и их прошлое, при всех этих неизбежных сравнениях с эпосом, «Джон, сын Джона» еще и весьма занимательный роман, который, как в калейдоскопе, все время перетряхивает имеющиеся цветные стеклышки, меняя узор и обзор, — и то, что казалось надуманной нелепостью, вдруг приобретает вполне логичное объяснение. Мать бросила Кэла, она не побоялась прослыть на острове «кукушкой» (у шотландцев есть, наверняка, другая тому метафора), и то, что поначалу кажется предательством, можно понимать, оказывается, и как выражение беззаветной любви.
Дуглас Стюарт — отличный рассказчик, он умеет играть с читательским восприятием и способами механическими, просто поменяв местами конец и начало одной сцены. Мы узнаем, как Кэл, тогда еще ребенок, бежит изо всех сил домой, а отец, хватает его за руки, оставляя синяки. И лишь потом становится понятно, что бежит он по просьбе матери, которая, желая облегчить расставание, попросила его принести якобы забытую ей книгу.
Там все не вполне то, чем кажется, — дружбу принимают за любовь, любовь за дружбу, чужих детей за собственных, страсть за греховность, молчание за непонимание, насилие за заботу. И даже Кэл в качестве якобы главного героя все же оказывается статистом при большом, глубоком, давнем и давно неутоленном чувстве Джона:
«Он любил Бога. Он любил Иннеса. Он любил Бога, а Бог ненавидел то, как он любил Иннеса».
Как отмечает обозреватель The New York Times, читая роман, не покидает ощущение, что «в руках динамит, готовый вот-вот взорваться». И вопрос не менее интересный, к чему же приведет нас автор, будет ли избранный им финал катастрофой?
И снова спойлер: нет.
Все получат нужное в должной мере, — и это самое чудесное в истории, которой прописано столько суровой жизненной прозы, и автору потребовалось, конечно, особое мастерство, чтобы, вновь сбив ракурс, поймать свет в стеклышко вымысла.
Критики дружны в похвалах любовной линии романа, — ее трагическую полноту трудно не оценить. Однако от похвал всему квир-эпосу профессиональные читатели все же далеки. Обозревательница немецкой FAZ, например, сетует на клишированность взгляда в вопросах классовых: благополучные студентки, с которыми учился в Эдинбурге Кэл, идут за дипломом якобы как за безделушкой, на самом же деле только о том, думают, чтобы выскочить замуж.
Возможно, островитянам Дуглас Стюарт, певец бедных и сирых, подарил слишком много сочувствия. Возможно, эта приязнь и впрямь местами подслеповата. Однако он же показывает точку зрения местных, для которых речь идет не о блажи, а о выживании. Например, пришлые защитники животных, люди сытые, пытаются вразумлять их, как жить правильно, не понимая, что охота для этих голодных — способ найти пропитание.
Во второй половине романа глубокое сильное дыхание начинает автору изменять, занимательности ради он впускает туда, пожалуй, излишне много событий и сюжетных поворотов, так словно, опера вдруг пожелала притвориться опереттой. Критики из благожелательных нашли в том созвучие с романами Томаса Харди, викторианского мастера трагического реализма. Впрочем, и читатели более строгие, попав на ловко заточенный сторителлером крючок, вынуждены принимать как неизбежность все эти внезапные кончины и беременности, стремительные разоблачения и разоблачения разоблачений, — так из вибрирующего субстрата приязней, любовей, обманов, обязанностей, служб и дружб возникает уверенное чувство конечности, исчерпанности этого мира, отделенного от мира внешнего, большого не только морем.
Прошлое, становится прошлым. Дуглас Стюарт нашел не столько лом, которым можно взломать прежний, столь очевидно отживший свое социум, сколько ключ к нему. Со знанием описывая мир рыбаков, ткачей, овцеводов, он показал и возможность перемен. Своим героям он дарит не только понимание, но размышление, каким может стать выход к свету, каков образ их будущего.
А что если запретное — только мнимость? А если правило допускает и исключения?
Ответ романиста и однозначен, и не лишен иронии. Главенство в овечьем стаде, принадлежащем Джону, занимает овца, а не баран. И ничего, овцы следуют туда, куда ведет их лидерша, мир, сделавшись чуть другим, не рухнул.
И вам того же.
