Будем откровенны: зачастую книги, которые громко заявляют «я — голос поколения», обычно вызывают желание закрыть их на первой же странице. К счастью, «Нормальный мальчик» не из таких. Милослав Чемоданов — в прошлом главред The Village, за плечами которого работа в PlayBoy и КиноПоиске, организатор легендарных московских вечеринок «Черти», а ныне нью-йоркский эмигрант, варящий кофе на Манхэттене — пишет с интонацией ровно обратной. Что-то вроде: «слушай, я просто расскажу, как было у меня, а ты сам решай, есть ли в этом что-то про тебя». И вот именно эта непритязательность, помноженная на журналистское чувство ритма, делает книгу одновременно сильной и контрастной — потому что под лёгкой подачей здесь спрятана довольно тяжёлая хроника жизни гея в России последних тридцати лет.
История одного — и многих
Структура простая, как попсовый музыкальный хит: пять частей ведут читателя от закрытого уральского городка через московскую аспирантуру МАИ, глянцевые редакции нулевых, золотой период The Village и «Чертей», череду встреч и расставаний, ковидный подкаст «Гей-пропаганда (18+)» — к утру 24 февраля 2022 года и нью-йоркскому настоящему, в котором эти строки и были написаны.
Жанрово это гибрид, и довольно редкий. Возьмите автофикшен в духе того, что сейчас пишут молодые западные авторы, добавьте стендап-логику с её самоиронией и панчлайнами и приправьте антуражем терапевтического письма. И всё это — в безжалостно лёгкой тональности светского обозревателя, который описывает стремительно скатывающуюся в бездну политическую реальность так, будто рассказывает про обвалившиеся на прошедшей вечеринке декорации. От героического или трагического регистра автор отказывается сразу, об этом он честно предупреждает в предисловии: «Я не пытался написать его героическим или трагичным, выдающимся, впечатляющим… Я хотел сделать его максимально правдивым».
Это сочетание работает. Рядом со сценой, где одноклассник прижигает герою запястье раскалённой ручкой «просто чтобы посмотреть, что будет», соседствует трогательная история о том, как пятилетний Слава рисовал в детском саду антропоморфных лис в бальных платьях. Рядом с описанием впечатлений от похода в военкомат, где мальчишек унизительно заставляли раздеваться перед комиссией, — щемящие сцены первых влюблённостей, первых поцелуев и первых катастроф в постели. Эта смена регистров не выглядит литературным приёмом, это выглядит как органичное искреннее повествование, столь же неровное, как и жизнь главного героя. В целом, наш собственный мозг обрабатывает травматический опыт именно так: смех и боль идут в нагрузку друг к другу.
Сильные стороны: интонация и фактура
Главное достоинство книги — её голос. Милослав опытный журналист. Он не сваливается в самобичевание и не бравирует «всё-у-меня-окей» оптимизмом. Его сарказм работает как анестезия — не отменяя боли, но позволяя её проговорить, а читателю — прочувствовать, найдя в ней, возможно, отражение собственной. Сцена с травлей в лесу, где над юным героем нависает реальная угроза изнасилования, а он спасается, выкрикнув в лицо своим мучителям то самое слово, которым они травят его, — «Вы что, педики?!», — занимает буквально страницу, без единого лишнего жеста, и бьёт не хуже многих романов, целиком посвящённых буллингу. Вообще автор обладает редким умением — выстреливать лаконичным наблюдением прямо читателю в лицо и идти дальше, не оглядываясь.
Книга особенно сильна там, где автор работает с фактурой — а её, спрессованной в одной судьбе, оказывается удивительно много. Здесь и закрытый «номерной» город как миниатюра всей советской и постсоветской герметичности, и группа «Тату» как первый публичный гомоэротический образ для целого поколения («что, теперь так можно?»), и легендарный гей-клуб «Шанс» в ДК Общества слепых («днём окультуривались слепые, ночами обескультуривались геи»). Здесь и письмо-тетрадка от провинциального шизофреника-гея (одно из самых жутких и одновременно важных мест в книге — герой получает первое в жизни подтверждение, что он не один, и тут же ужасается: «значит ли это, что меня ждёт подобное?»). Здесь и полицейские, не стесняясь вымогающие деньги у входа в клуб, угрожая герою аутингом, и «Мужское государство», пытающееся сорвать квир-вечеринку, и закон о «гей-пропаганде» 2013 года, расширенный в 2022-м.
Но особенно ценно то, что Милослав фиксирует не только ухудшающуюся для российских квиров реальность, но и параллельный микроклимат — те маленькие зоны чистого воздуха, которые дают пространство принятия и безопасности. Квартиру на Пречистенке с двумя пепельницами на столе вместо еды и холодильником, забитым шампанским. Ощущение «другого воздуха», которым он впервые дышит в Германии, Израиле, США (ощущение, от которого всё сложнее отказаться герою, когда он возвращается в Москву). Подкаст «Гей-пропаганда» как способ стать тем взрослым, которого не хватало самому юному Милославу. Это и есть та повседневность, которую историки никогда не восстановят по документам: она держится только на личных свидетельствах. И «Нормальный мальчик» — одно из них.
Отдельной похвалы заслуживают линии, выходящие за пределы собственно квир-опыта. Портрет матери — сильной и красивой женщины, в одиночку поднявшей детей, защитившей кандидатскую в пятьдесят и докторскую ближе к шестидесяти, — это вообще отдельный маленький роман внутри книги. История пятилетних отношений с Геной и его принимающей семьёй — пожалуй, самые тёплые главы, и они важны вдвойне, потому что в русскоязычной литературе таких сцен — счастливый гей-парень, ужинающий с родителями любимого, которые потом регулярно звонят и радушно расспрашивают его о здоровье, — практически нет. И, конечно, линия отца, которого «к счастью, не было», — та самая, которая годами спустя в кабинете психолога вдруг оборачивается слезами, и автор сам удивляется, что плачет.
Где осколок остаётся осколком
При всех достоинствах «Нормальный мальчик» — книга неровная, и автор это сам прекрасно понимает: он то и дело извиняется перед читателем за качество ранних дневниковых записей, за высокопарность и драматизм. Некоторые главы — особенно посвящённые многомесячной одержимости фотографом Виталиком — местами затягивают, как кисель. Лирический герой в эти моменты обаятелен ровно настолько же, насколько и нарциссичен, и от этого порой хочется потрясти его за плечи: «чувак, очнись!».
Композиционно в книге чувствуются блогерские корни: многие главы сохраняют клиповую логику, структурно более характерную для соцсетей, чем для книжной прозы. Это отлично работает на уровне отдельной сцены — каждая глава самостоятельна, — но иногда мешает увидеть картину целиком, поскольку приходится собирать её из разрозненных фрагментов. Большие политические сдвиги — путинизм, аннексия Крыма, война, — даны скорее как фон личной биографии, чем как объект собственного анализа. Читателю, который ищет историко-социологического обобщения, придётся достраивать его самостоятельно. Хотя, справедливости ради, книга и не претендует на роль истории, поднимающей вопрос «Кому на Руси жить хорошо» — она про личное проживание этих сдвигов, и в этом смысле приём вполне оправдан: ты видишь, как большая история проходит сквозь конкретного человека, оставаясь, пусть важным и неумолимым, но всё же фоном.
Нельзя не отметить, что книга остаётся очень московской и очень «глянцевой» — в том смысле, что её социальная оптика во многом ограничена медийной средой Садового кольца, баров на Патриках и редакций больших издательских домов. Милослав, впрочем, этого и не скрывает: он пишет о себе, а его опыт именно таков. Это не история «всех российских геев». Это история одного конкретного, довольно успешного гея, который при этом проделал реальную работу — над собой, над своим страхом, над своим каминг-аутом, над своей вечеринкой, над своим подкастом — и честно об этой работе рассказывает.
Зачем читать эту книгу сейчас
Это, пожалуй, главный вопрос. После 2022-го года — после расширения закона «О запрете гей-пропаганды», после признания «международного ЛГБТ-движения» экстремистским, после рейдов в клубах, арестов и приговоров для владельцев квир-заведений, после крестового похода на квир-литературу, обысков в издательствах и наконец, после массового отъезда квир-людей из страны — «Нормальный мальчик» перестаёт быть просто личной исповедью обаятельного журналиста и становится чем-то большим.
Это маленький, несовершенный, кое-где затёртый до блеска самоиронии стеклянный осколок — но осколок очень знакового периода. Эпохи, когда российский квир-человек проходил путь от полной невидимости (когда городской сексолог где-то на Урале был, возможно, единственным человеком на много километров вокруг, способным публично произнести слова «вариант нормы» о гомосексуалах) через короткую, почти случайную оттепель нулевых и начала десятых — к новому витку ужесточения и массовой эмиграции. Из таких осколков — книг, подкастов, дневников, тетрадок с рисунками «лис в платьях», сожжённых от страха разоблачения авторских иллюстраций обнажённых парней — историки будущего будут собирать мозаику того, как жили, влюблялись, боялись, шутили и уезжали российские квиры в одно из самых мрачных для них десятилетий современной истории. И эта мозаика не менее важна, чем историческая и медийная хроника.
Милослав Чемоданов в «Нормальном мальчике» не претендует на то, чтобы говорить за всех. Он рассказывает свою — отчасти глянцевую, отчасти типичную, в чём-то очень московскую, в чём-то очень провинциальную, в чём-то до боли знакомую историю. И именно поэтому книга работает: читатель получает не «правильный» нарратив о том, как надо быть геем в России, а приглашение положить рядом со своим осколком опыта ещё один. Этим, кстати, книга выгодно отличается от множества других русскоязычных текстов на квир-тему в которых зачастую можно задохнуться от драматического пафоса личных травм героев. У Милослава же просто жизнь, описанная местами смешно, местами жутко, местами неловко, совсем как в реальности.
Книга заканчивается фразой «Привет вам от маленького Милослава!» Задержимся ненадолго на этом лаконичном послесловии. Маленьких (и не очень) Милославов, Олегов, Дим и Артёмов в России (и не только) всё ещё много, и многим из них «Нормальный мальчик» может оказаться полезен, точно так же, как когда-то самому автору были полезны слова провинциального сексолога про «вариант нормы», сказанные о геях, или сериал «Мелроуз Плейс», где гей Мэтт просто существовал на экране, не утруждаясь объяснять оправданность своего существования. Иногда для того, чтобы ребёнок, подросток, юноша или молодой (а может и взрослый) мужчина почувствовал, что с ним всё нормально, нужно не теоретическое обоснование, а просто кто-то рядом — кто уже прошёл этот путь и готов про него рассказать. Без морали. Без героизма. С самоиронией и парой матерных слов в нужных местах.
Пусть несовершенная, неровная, угловатая и местами неоднородная — но это настоящая, живая история. А в эпоху, когда сама возможность правдиво рассказать про такую жизнь становится в России уголовно наказуемой, это уже немало.
Саша Туманов
