Прошедшей ночью в Берлине произошёл теракт: девятнадцатилетний мужчина на большой скорости врезался в толпу участников прайда, после чего напал на них с мачете и скрылся. Одна женщина погибла, ещё 29 пострадали, в том числе трое в тяжёлом состоянии. Сегодня, 26 июля, в Берлине и других немецких городах прошли траурные церемонии. Позже сегодня Абдул Баллут был убит во время перестрелки с полицейскими. Следствие ищет предполагаемых сообщников.
Миша Тумасов — участник прайд-парада. Он не увидел теракт своими глазами, но, как и другие участники прайд-парада, был в опасности. Он рассказал «Парни+», что чувствует и думает по этому поводу.
Редакция Парни+ скорбит об убитой, раненных и о чувстве свободы и безопасности, которое было нарушено этим чудовищным происшествием.
Я не журналист и не писатель. Я просто был там.
Мы с мужем и с друзьями — теми самыми, которых называют straight allies, — пришли на шествие часа в два и шли до пяти.
Мне надо сразу сказать одну вещь, которая звучит странно в тексте про прайд: я не люблю толпу. Не люблю громкую музыку. Я тот человек, который на любом большом мероприятии первым ищет, где выход. И именно поэтому мне важно сказать, что эти три часа были устроены идеально. Всё работало. Никакой давки. Ни одной минуты, когда я захотел бы уйти.
Кто-то из нас танцевал, кто-то просто болтал на ходу. Двадцать семь градусов, солнце, красивые наряды(иногда крайне минимальные), смешные и добрые люди. Было тепло и от погоды, и от людей. Комфортно, радостно, весело — вот три слова, которые у меня остались от этого дня.
Я пришёл ещё и из-за девиза. В этом году главный лозунг берлинского CSD был «Haltung ist hot». Официально переводят как «иметь позицию — это горячо». Мой перевод короче: аполитичность — не секси.
Около половины одиннадцатого вечера у меня начал разрываться телефон. Сообщения о том, что случилось, и вопросы от близких: вы целы, вы в безопасности.
Мы были дома. В Тиргартене, там, где мы шли днём, в толпу въехал микроавтобус. Погибла женщина. Двадцать девять человек ранены, некоторые очень тяжело. Водитель бросил машину и убежал. К утру стало понятно, что это не авария: министр внутренних дел сказал, что всё указывает на исламистский теракт, и что у части людей ранения от мачете. Ищут двадцатиоднолетнего парня. На момент, когда я это пишу, его ещё не нашли.
Я не могу уложить рядом два этих Тиргартена. Тот, по которому мы шли, и тот, что был на ночных фотографиях. Между ними меньше пяти часов.
*
Утром президент Бундестага Юлия Клёкнер распорядилась приспустить флаги на здании парламента. Она написала, что глубоко потрясена, что тот, кто нападает на людей, отстаивающих свободу и равные права, нападает на основу нашей демократии, и что конституция защищает право жить без страха.
Наверное, стоило бы промолчать хотя бы в день траура. Я не смог.
Потому что эта же женщина второй год подряд не разрешает поднять радужный флаг над Рейхстагом в день CSD. Только 17 мая — там, говорит она, есть «ясный парламентский повод». Она говорила: мы Германский Бундестаг, и у нас развевается один флаг, чёрно-красно-золотой. В прошлом году депутатам велели убрать радужные флаги из окон собственных кабинетов, а квир-сотрудникам администрации Бундестага запретили идти на CSD своей колонной. Канцлер её поддержал: Бундестаг, сказал он, не цирковой шатёр.
То есть наш флаг над парламентом поднять нельзя, пока мы живые и идём по улице. А государственный опустить до половины — можно, когда одна из нас погибла.
Я русский гей, квир, называйте как хотите. И теперь ещё гордый гражданин Германии. Я ей написал:
> Наша конституция не защищает всех до тех пор, пока нет изменений в статье 3!!! Думайте об этом!!! Нам не нужны приспущенные флаги, но благодарны за солидарность. Нам не нужны толпы полиции, но благодарны за их работу. Нам нужна уверенность в завтрашнем дне! Нам нужна защита Основного закона и трансформация системы!!! Помните о том, что вы делаете и говорите!
Объясню про статью 3, если кто не знает. Там перечислено, по каким признакам в Германии нельзя дискриминировать: пол, происхождение, язык, родина, вера, взгляды, инвалидность. Нас в этом списке нет. Поэтому когда президент Бундестага говорит, что конституция защищает право жить без страха, это правда только наполовину. И та половина, которой не хватает, лежит в одном абзаце, и её можно туда вписать.
Этого добиваются не только я в комментариях. LSVD⁺ — самая большая квир-организация в Германии,— требует этого уже десятилетиями. Их фраза мне нравится больше всего, что за эти сутки сказали политики: не надо объяснять, почему сексуальная идентичность должна быть в статье 3, надо объяснять, почему её там до сих пор нет. Законопроект лежит в Бундестаге с осени 2025 года, и его даже не начали обсуждать. Для поправки нужны две трети голосов, то есть нужен ХДС. Та самая партия, чей человек приспустил сегодня флаги.
И тут важно, зачем нам это. Не для того, чтобы нас записали в конституцию отдельной особенной группой. Строчка ради строчки не нужна. Но эта строчка открывает разговор, который иначе не открывается: как учат в школах, как полиция принимает заявления о нападениях, чему учат врачей, кого считают семьёй, и на что идут деньги. Бюджет — единственное место, где видно, какие у страны ценности на самом деле. Не речи со сцены, а строки расходов. Систему, построенную на патриархальных ценностях, без конституционного основания никто менять не будет — разговор просто перенесут на следующий парламент. Юрист скажет вам, что прямой связи между статьёй 3 и бюджетом нет. Формально да. А практически за каждым признаком в этой статье стоит инфраструктура, которой у нас нет.
И то, что случилось в Тиргартене, показывает: пора. Не когда-нибудь. Сейчас.
Есть ещё одно, и мне важно сказать это именно сегодня.
Правые партии здесь тоже набирают силу, и они уже используют это против всех мигрантов и беженцев, особенно против мусульман. Началось в тот же день: АдГ написала про «катастрофическую миграционную политику», кто-то из ХДС потребовал ужесточить правила получения гражданства.
Так вот. Этот парень, Абдул, — гражданин Германии. Он родился в Берлине в 2005 году, уже с паспортом. Его никто не впускал ни на какой границе, и никакие правила натурализации к нему не применимы. Дорогу в это движение он нашёл сам, по своей воле. И есть огромное количество мусульман, которые никогда не разделят эти кровавые «ценности». Их об этом не спросят. Их спросят, почему они не извиняются.
Я хочу отдельно сказать своим квир-мусульманским друзьям: я с вами. Им сейчас страшно с двух сторон сразу, и об этом почти никто не говорит вслух. Они горюют вместе с нами, потому что это и их прайд тоже. И одновременно они ждут следующих недель — с косыми взглядами, с вопросами «а вы что об этом думаете», с заголовками, где их вера будет стоять рядом со словом «террор».
А потом я читал комментарии. Русскоязычные, от людей, живущих здесь, в Германии. Гомофобия, ненависть, насилие. Не «другое мнение». Радость.
Я говорю на этом языке. Я уехал из страны, где за это преследуют. И я вижу, что часть людей, приехавших оттуда же, привезла с собой ровно то, от чего уезжал я.
И я не буду делать с ними то, чего отказался делать с мусульманами. Эти комментарии не значат, что все русскоязычные тут такие — я сам доказательство обратного, и таких, как я, много. Но они значат вот что: ненависть к нам не привязана ни к религии, ни к паспорту, ни к волне миграции. Она есть везде, и в моём языке тоже. Тот, кто сел за руль в субботу, родился в Берлине. Те комментарии писали по-русски. Ни одна граница этого не решает.
Поэтому безопасное пространство должно быть шире, чем линия шествия в один июльский день. Те три часа с двух до пяти не должны быть заповедником. Они должны быть нормой в остальные триста шестьдесят два дня.
Сегодня день траура и взаимной поддержки. В Берлине, в Германии, во всём queer мире.
Надо объяснить одну вещь тем, кто здесь не живёт. Воскресенье в Германии — день тишины. Магазины закрыты, супермаркеты не работают, шуметь не принято. Воскресенье — это день, когда мы не делаем ничего, только отдыхаем.
И сегодня к Бранденбургским воротам пришли тысячи. Я видел примерно пять тысяч, в новостях писали и про больше. Люди принесли цветы, зажигали свечи, обнимались, плакали, стояли молча минуту. Над площадью кружил вертолёт. Кто-то держал плакаты: «Ненависть смертельна». «Нападение на одну из нас — это нападение на всех нас».
Люди вышли из дома в день, когда в этой стране принято оставаться дома. Для меня это сильнее любой цифры.
Они принесли туда свою боль, своё горе, свой страх и свою надежду. Всё сразу, не выбирая.
И был один плакат, которым я хочу закончить. Три слова:
**We will dance again!**
Миша Тумасов
