«С тобой все в порядке?» – спросил голос на другом конце.
«Мама?» Как? Неужели врач сразу же позвонил ей и сообщил мой диагноз? Опять же, когда в 19 лет я сообщил, что я гей, то у меня не особенно получилось ошарашить ее этой новостью – моя мама объявила, что она «всегда это знала». Но все равно! «Ну, да, у меня все хорошо», – ответил я ей. «А что такое?»
«Я только что услышала о взрыве возле Всемирного торгового центра».
Из окна моей нынешней квартиры были видны башни-близнецы, но место в Ист-Виллидж, где я тогда жил, находилось достаточно далеко, так что утром 26 февраля 1993 года мне совершенно ничего не угрожало. Я заверил маму, что у меня все прекрасно, и повесил трубку.
Мысли мои снова вернулись к состоянию моего здоровья. Едва проникнув в мою кровь, вирус уже оказывал огромное влияние на мою жизнь. Живя в 1993 году в Нью-Йорке, я был знаком со многими ВИЧ-инфицированными. Мой партнер, Брюс, уже был ВИЧ-положительным, когда мы встретились три года назад. И его «смертный приговор» не был для меня большим препятствием, как того можно было бы ожидать. С подросткового возраста я был убежденным атеистом и непоколебимо верил, что жизни после смерти нет. Насколько я могу судить, конец – это конец. Конечная остановка.
Но театральное сообщество, в которое я входил, было уже практически уничтожено болезнью, и все больше и больше людей умирало с поистине удручающей регулярностью. Дошло до того, что я боялся ответить на звонок. С горьким чувством я шутил со своими больными друзьями, что они должны заранее сообщить мне, когда собираются скончаться, потому что мои услуги панегириста пользуются большим спросом. В те времена если вы несколько месяцев ничего не слышали о своем друге, то естественно было предположить, что он… пфф. Сложно было вести даже общие разговоры; ты не спрашивал, как поживает такой-то или каков уровень Т-клеток такого-то, просто потому что боялся ответа.
В целом, мы не обсуждали свои личные дела больше, чем нужно, веря, что если о чем-то не говорить, то это что-то просто растворится само собой.
Во второй половине того дня, когда я узнал свой диагноз, мы с Брюсом отправились на выходные к его родителям на Род-Айленд. Всю субботу я много размышлял, надеясь удостовериться в том, что мои представления о жизни и смерти ничуть не изменились. Останусь ли я неверующим перед лицом того, что, несомненно, приведет к преждевременной и вероятно ужасной смерти? В воскресенье утром мы с Брюсом отправились покупать рогалики к завтраку и на пути к магазину проезжали мимо кладбища, на котором есть захоронения, сделанные еще до американской революции. Прислонившись лбом к холодному стеклу и глядя на эти свидетельства древности, я подумал, что большинство лежащих в этой земле людей, наверное, переживали точно такие же экзистенциальные кризисы. Как и я, они размышляли о неопределенности оставшихся им дней. Я представил, как они лежат, неспособные сомкнуть глаз, мучительно прокручивая в голове мысли о своей судьбе.
Бууум! Именно такой толчок мне и был нужен. Да, я действительно верил во все то же, что и раньше. Конечно, я не хотел умирать молодым, но зачем тратить бесценное время свой жизни на бесконечные волнения по этому поводу? Нет, вероятнее всего, я не доживу до 2000 года, хотя этого события я с нетерпением ждал его с самого детства. Хорошо, но главное, что там у нас на обед?
По дороге назад, в Нью-Йорк, ожидая, пока в Нью-Хейвене меняли тепловоз на электровоз, я смотрел из окна поезда и увидел рекламные плакаты, развешанные вдоль платформы. Мое внимание привлек в частности один из них, я повернулся к Брюсу и решительно заявил: «Я просто хочу еще немного пожить, чтобы своими глазами увидеть «Кошек»».
Брюс умер три года спустя, весной 1996 года. Наша стратегия отрицания очевидного провалилась. В том же году в ноябре уровень Т-клеток у меня упал настолько, что доктор предложил мне начать принимать лекарства. Я отказался; все мои планы и надежды на новое тысячелетие умерли вместе с мужем. К счастью, подобно лучу солнца, который неизменно находит дорогу через тротуарную решетку и освещает находящуюся ниже платформу метро, туман моего горя пронзил момент ясности, и я понял, что может наступить день, когда я захочу жить, и что если я умру, потому что когда-то отказался от предлагаемых мне лекарств, то буду самым настоящим дураком.
Так как же обстоит дело сегодня, когда я отмечаю 20-летний юбилей своего диагноза? Я здоров как никогда; все показатели, которые должны быть высокими, у меня высокие, а которые должны быть низкими – низкие. И оказывается, что быть живым – потрясающе здорово; в моей жизни было столько всего хорошего с тех пор, как я стал принимать лекарства.
К сожалению, я потерял Брюса и большинство своих друзей. Я даже Всемирный торговый центр пережил. И к своему большому удивлению, я не упустил и возможность отпраздновать конец 20-го века. Но должен сказать, что изо всех вех, которые я пережил с того ужасного утра два десятилетия назад, больше всего меня радует то, что я своими глазами увидел «Кошек».
Том Джадсон – актер, музыкант, композитор и писатель.
Источник: The Huffington Post.
Перевод www.parniplus.ru
