13 апреля вышло интервью Ксении Собчак с Антоном Красовским. Они не виделись восемь лет, и их встреча прошла в декорациях автозака. Для меня это не просто очередной медийный шум. Я знал Антона. Мы пересекались по работе, связанной с его фондом «СПИД.Центр», и я до сих пор очень ценю тот период его жизни.
Я помню другого Антона — человека, который изменил и буквально «прокачал» тему ВИЧ в России, сделав её видимой. Моя организация сотрудничала с ним, он помогал нам решать сложные вопросы. Я помню его каминг-аут и те сильные, важные слова о правах ЛГБТ-людей, которые он произносил, даже не пытаясь говорить от лица всего сообщества. А потом в нем что-то сломалось. Мне всегда казалось, что в Антоне борются две полярные стороны — очень светлая и очень темная. Наблюдая за ним сейчас, я чувствую невероятную жалость. Талантливый, сотканный из противоречий человек теперь настолько несвободен, что вынужден предавать самого себя.
Эзопов язык и побег из автозака
В этом интервью тема ЛГБТ почти не звучит напрямую — произносить эти буквы вслух в сегодняшней России стало физически опасно. Собчак и Красовский переходят на эзопов язык, обсуждая идентичность через намеки, полутона и контекст «новой реальности».
Интервью Собчак часто превращается в испытание на прочность: Симоньян когда-то ушла с него, Гафаров — убежал. Красовский тоже не выдержал. В какой-то момент он буквально ругается с водителем, требуя выпустить его из автозака. Контекст этой нервозности примечателен: Собчак настойчиво просит Антона не пить во время записи, боясь обвинений в том, что она «спаивает» героев. Но как только Антон покидает “душный” автозак, в котором даже покурить нельзя, действие перемещается к нему домой, в кадре тут же появляется алкоголь.
Я вспоминаю другое интервью Красовского — Стасу «Ай, Как Просто!», в котором Антон пытается купить себе безопасность, публично отрекаясь от сообщества. Когда речь заходит о запрете «движения», он занимает позицию стороннего наблюдателя, которому «не за что извиняться». Его цитата из того разговора, которую они обсуждают с Ксенией, звучит как попытка выстроить юридическое алиби:
«Я никогда не был членом ЛГБТ-движения. Я всегда считал, что это некая политическая секта, к которой я не имею никакого отношения».
В интервью с Собчак даже это не проговаривается прямо — упоминание темы слишком рискованно. Это горькое зрелище: журналист, чья работа — говорить правду, вынужден отрабатывать методичку. Он осознает это, и от этого его страдание в кадре становится почти осязаемым.
«Я ссу, не понимая чего»
Самый честный момент интервью — признание в животном страхе. Антон больше не чувствует защиты от системы, которой он так фанатично служит.
«Я ссу. Я правда ссу, не понимая, чего именно. Я не понимаю теперь правил игры. Раньше они были понятны. А теперь ты не понимаешь, за что тебе прилетит. Я человек очень трусливый, я боюсь тюрьмы, я боюсь боли».
Его идентичность превратилась в мину. Даже портрет президента на стене его квартиры и работа на государственном канале не дают ему иммунитета. Он понимает: правила исчезли, и «прилететь» может в любой момент.
Этика в обмен на лояльность
Когда Собчак спрашивает об аутинге Максима Галкина, совершенном Маргаритой Симоньян, Антон оказывается в этическом тупике. Ему, как человеку, пережившему каминг-аут, это претит, но «корпоративная этика» оказывается сильнее.
«Я считаю, что аутинг — это всегда плохо. Я против аутинга в любом виде. Но я не могу осуждать Маргариту, потому что она мой друг и мой начальник».
Здесь мы видим окончательное поражение Антона-человека перед Антоном-пропагандистом. Он готов оправдать использование ориентации как оружия, если это делает его «начальство».
Между Путиным и иконой
Одиночество и социальная смерть
Чтобы понять масштаб изменения личности Антона, нужно вспомнить его эволюцию: от героя 2013 года и основателя фонда «СПИД.Центр» до пропагандиста, призывавшего «топить и жечь» украинских детей. В интервью Собчак мы видим финал этого пути — социальную смерть.
Красовский оказался в вакууме: он отвергнут квир-сообществом за свою позицию и не принят до конца Z-патриотами из-за своей идентичности. Собчак транслирует ему самые темные слухи московских гостиных: алкоголь, наркотики, «те, кто нюхает». И Антон, вопреки ожиданиям, не бросается это яростно отрицать. Напротив, он признает свой распад, подтверждая, что его нынешнее состояние — это следствие катастрофического одиночества.
За этим признанием стоит одна простая и страшная вещь, которую он произносит сам:
«Мне не хватает любви».
Мне кажется, что все его безумные заявления, крики в эфирах и радикальная лояльность — это отчаянная попытка восполнить эту нехватку, заслужить одобрение системы, раз уж человеческие связи разрушены. Но в итоге он остался один:
«У меня нет друзей. Вообще. Мне никто не звонит, я никому не звоню. Я живу в абсолютном одиночестве, в абсолютном вакууме».
Это закономерный итог попытки купить любовь там, где её не существует по определению. Стратегия «своего среди чужих» обернулась тем, что он стал чужим для всех.
Послевкусие интервью
Мне бесконечно жаль, что Антон выбрал этот путь. Интервью в автозаке — это идеальная метафора его нынешнего состояния: он заперт внутри системы, которая его никогда не примет как равного, и отрезан от сообщества, которое когда-то его уважало. Этот разговор — болезненное свидетельство того, как талантливый человек, пытаясь спастись через лояльность, теряет самое главное — возможность быть самим собой. «Договор с дьяволом» не сработал: страх остался, а любви так и не случилось.
Вы простите меня за эту слабость, но я очень надеюсь, что у Антона получится что-то изменить в своей жизни. Найти силы стать честным с самим собой и перестать быть заложником. Многие из нас не простят ему того, что он наговорил и сделал. Но я… я не хочу судить. Я просто надеюсь, что когда-нибудь он найдет в себе силы вернуться на светлую сторону.
Интервью посмотрел Евгений Писемский
