В европейский прокат вышел британский «Pillion», новаторский образец «домкома», отыскавшего Большую Любовь в отношениях раба и господина. Почему это, возможно, лучший квир-фильм 2026 года, предлагающий чрезвычайно актуальное рассуждение о «свободе неволи», рассказывает квир-обозреватель Константин Кропоткин.
Да будет Рей
Колин уже не очень-то юн, а все еще живет с родителями. Он некрасив, закомплексован, а зарабатывает тем, что раскладывает штрафные квитанции на парковке, делает необходимую работу, служа для автовладельцев мальчиком для битья. Он безволен настолько, что даже свидания с мужчинами ему устраивает мама, смертельно больная женщина, которая изо всех тающих сил желает своему ребенку счастья. Но однажды под Рождество, находясь в машине, Колин видит гонщика-мотоциклиста, мчащегося по дороге в темную даль. Пора предрождественская, время загадывать желания.
Такова завязка «Pillion», дебютного полнометражного фильма Гарри Лайтона, который стремительно вынес этого британца-аристократа с оксфордским литературоведческим дипломом и некоторым количеством квир-короткометражек на самый гребень кинематографической волны: семиминутные овации на премьере во время Каннского кинофестиваля 2025 года и премия за лучший сценарий, фильм года по версии лондонской ассоциации кинокритиков, одобрительные отзывы едва ли не всех ведущих мировых медиа, пишущих о кино, 99-процентный рейтинг одобрения на Rotten Tomatoes, бурные аплодисменты квир-зрителей, успешный прокат по обе стороны Атлантики.
Говорят и о том, что «домком», — драмеди о господине и рабе, — вышедший в США в начале этого года, может претендовать на «Оскар». И тут нелишнее, пожалуй, что «Pillion» еще и сетевой феномен: в отдельное зрелище повышенной виральности выросли национальные премьеры картины, на которые Александр Скарсгард, исполнитель одной из главных ролей, приходит то в ботфортах, то в кружевных трусах, то в рубашке с дилдо-принтами, то в кружевной лиловой майке, намеренно вызывающей ассоциации с женским шелковым бельем.
Самый старший, самый красивый и самый высокий (194 см.) из сыновей Стеллана Скарсгарда, известного шведского актера, невозмутимо возвышается над всеми на красных дорожках, осознавая свою гипнотическую притягательность, волнуя, вроде, всех без исключения, вне зависимости от сексуальных преференций. Немаловажно и то, что Гарри Меллинг, сыгравший его неловкого любовника, во вспышках фотокамер выглядит таким образом, словно продолжает играть роль: случайный пассажир чужой прекрасной жизни, человек-прицеп, пассивный ведомый, второй номер, — во всех отношениях «Pillion», что в английском означает не просто «седло», но и заднее сиденье мотоцикла, и ездока на нем.
«Он так хорош, — говорит в фильме один второстепенный персонаж, — А ты это здорово собой подчеркиваешь».
И так благодаря соцсетям 107 минут экранного зрелища становятся бесконечно длящимся, все время расширяющимся контекстом, со все большей уверенностью формуя общественный консенсус.
Variety: «Фильм, во многом беспрецедентный, исследующий универсальные истины о наслаждении и самопознании». The Guardian: «Глоток свежего воздуха… поразительный портрет одиночества». Empire: «Триумфальный режиссерский дебют, обнажающий нечто большее, чем плоть». IndiWire: «Восхитительно сдержанное исследование человеческой уязвимости и привязанности». The Independent: «Задушевная история сексуальной трансгрессии». Fotogramas: «Один из самых революционных, провокационных и чрезвычайно необходимых фильмов последних лет».
В потоке похвал особого внимания заслуживают отзывы квир-зрителей, способных быстрее и безошибочней прочих различить степень достоверности экранного вымысла, его аутентичность. А там оценки еще выше, еще эмоциональней, в чем ощутимо даже облегчение: наконец-то появился фильм, которого многие из нас так долго ждали. Washington Blade отмечает «ум, достоинство и освежающее отсутствие гомофобных клише». Gay Timesпишет об «уникальной квир-истории любви». О «подрыве устоев без утраты сердечности и понимания» сообщает Pink News. «Блестящий, горько-сладкий кинк», — подчеркивает рецензент The Queer Review.
О том, что связь этих двоих не продлится долго, понятно, пожалуй, с самого начала, — слишком велика между ними разница. Желание неказистого Колина исполнено, время пошло — красавец-мотоциклист Рей зовет его на свидание, но обозначает близость странного рода. Он ограничивает общение приказами, он требует безусловного подчинения, следуя в подворотню, ставя нового знакомца на колени, эякулируя ему в рот, что, как тот сданный экзамен, распределяет роли: «верхний» и «нижний», «доминант» и «сабмиссив», «мастер» и «раб».
«Как ты заполучил такого?» — изумленно спрашивает Колина коллега, рассматривая в телефоне фото. «Я умею быть преданным», — отвечает он не без гордости, готовый выполнять для любовника всю домашнюю работу, спать на полу, у изножья кровати, служить своему «королю» всеми отверстиями своего тела и ни на что не претендовать.
Колин лишается волос («самого красивого, что у тебя есть», — сетует мать), носит на шее массивную цепь с замком, ключ от которого на шейной цепочке Рея, божественно-далекого даже в снисходительном внимании.
Гарри Меллинг, актер из британской актерской династии, пришедший в кино еще в отрочестве с неглавной ролью в фэнтези-цикле о «Гарри Поттере», доказал свою профессиональную состоятельность как минимум во «Всевидящем оке» (2022), где с восхитительной амбивалентностью сыграл юного Эдгара Аллана По. И как бы ни сложилась его дальнейшая карьера, роль Колина — это первое безусловное достижение, открывающее потенциал для ролей исключительной психологической сложности (на очереди, к слову, роль в «Варенье из бабочек», англоязычном дебюте Кантемира Балагова). И если Александр Скарсгард стал благодаря «Pillion» одним из самых желанных мужчин в мировом кино, то его, столь специфически типажный партнер по фильму, — одним из наиболее перспективных.
Колин не просто жалок, он уверен, что ему в этой жизни ничто не светит, и именно смирение, готовность к самопожертвованию открывает для него путь к телу Реймонда-Рея (а может, даже к душе). Было темно и грустно, но обнаружилось окошко, а в нем — свет. Меллинг с исключительной тонкостью, с замечательным знанием человеческой природы показывает трансформацию молодого мужчины, который, обретя любовь, из существа стиснутого, уплощенного становится вдруг трехмерным, — найдя себя в «devotion», он обретает нечто вроде гордости, буквально расправляет плечи.
Он не слуга, который ощущает себя хозяином, как было в «The Servant», каноническом для британского кино, он и не тень, стремящаяся заместить человека, как в зловещей сказочной пьесе Евгения Шварца. Колин, облысевший и обряженный господином в мотоциклетную амуницию, готов исчерпать себя служением, что ощущает как обретение силы, а с нею и символической БДСМ-байкерской семьи, в которой все знают свое место.
Кто в доме хозяин — этот вопрос мало интересует Гарри Лайтона. Режиссера-гомосексуала куда больше занимает необычная конструкция отношений, которая непосвященному может показаться чередой унижений, однако, показывая садо-мазо-ритуальность с достаточной теплотой и в нужном количестве отстраненности, служит напоминанием, что любовь способна цвести где и как угодно, при этом оставаясь именно любовью, и ничем иным.
В лесу, отмечая день рождения Колина, «верхние» играют у костра в карты, а «нижние» — непринужденное, плавное движение камеры Ника Морриса, — лежат на дощатых столах голыми задами кверху и покорно ждут, когда на них обратят внимание. Сцена столь обескураживающе естественна, что вызывает веер самых неожиданных ассоциаций. Герой Скарсгарда подходит к «сабам», но его увесистый член с кольцом (нет, не актера, а дублера) получает в рот не Колин, «виновник торжества», а его сосед, что вызывает ревность и даже гнев, — не по отношению к «мастеру», но к нечаянному конкуренту.
Знакомое нынешнему российскому человеку чувство: «верхам» можно все, другое дело — те, кто с тобой на одной иерархической ступени.
Очевидно, что «Pillion» не доберется до экранов в России в обозримом будущем, но у «пиратов» он уже имеется, — и это история по своей глубинной сути очень понятная человеку (пост)советскому, имеющему в анамнезе поколения рабства, знающему, что безволие бывает эквивалентно отказу от личной ответственности: а что я сделаю? а что я могу?
Тоже свобода, пусть и своеобразно понятая.
Западные критики в поисках параллелей поминают то «Пятьдесят оттенков серого» (2015), то «Девять с половиной недель» (1986), кассовые романетки с элементами садо-мазо, однако, если поразмыслить, тревожно-трогательный британский «domcom» куда удобней сравнивать с «Секретаршей» (2002), с причудливой лирикой о девушке, ищущей боли физической, чтобы заместить ею боль душевную и получившей сатисфакцию благодаря своему боссу, который склонен к доминированию, но поначалу боится своих желаний.
Поначалу недостаточно оцененная, американская романтическая притча Стивена Шейнберга выросла в определенных кругах до культа, — эта комедия первой в мейнстриме показала, как, на каких основаниях держится связь доминанта и сабмиссива и почему не является тем, чем поначалу кажется: структурируемая боль вместо внезапной, взаимность взамен одиночества, принятие без стыда, к самоопределению без саморазрушения — иными словами, контроль над болью может быть формой исцеления.
Ценна и ключевая мысль, что БДСМ есть возможная норма, и по этому признаку уже тогда, в начале 2000-х картина считывалась как заявление в некотором роде политическое, рифмуясь и со входящим в новую силу квир-кино. Мораль у них общая: то, что человеку извне кажется «сломанным», на самом деле — вариант цельности.
Рассуждение о своеобразном «благе рабства» и есть, пожалуй, то, чем силен «Pillion». По этому признаку фильм остается в берегах рефлексии романной, — он заявлен как экранизация романа «Box Hill», «самой большой маленькой книги» 2020 года, в которой британец Адам Марс-Джонс, — сын судьи, писатель, кинокритик, литературный обозреватель, открытый гей и квир-активист, — от имени ненадежного рассказчика упорно избегает слова «love», но с изысканной уклончивостью, якобы простодушно рассуждает о праве любви быть служением беззаветным и безоглядным.
Книга, описывающая события в Британии середины 1970-х, даже жестче в описании отношений Рея с Колином, последнему из которых, в отличие от его экранного продолжения, действительно пристало обозначение «сексуальный раб».
«Что я в Рее оценил в ту ночь, да и позже тоже, — он не прикасался к моему члену и не ожидал, что я буду его теребить. Я был рад. Там, внизу я не очень хорошо оснащен, к тому же трудно было ожидать, что у меня встанет. Он там у меня встает, когда хочет. Обычно, когда я один. Если учитывать, что как человек я очень боязливый, то мой член — самая боязливая часть меня… Я чувствовал облегчение, когда Рей обращался с моим членом так, будто его вообще нет» (перевод мой, — прим.КК).
Марс-Джонс, по качеству литературной насмешки напоминающий Набокова, писал, по его собственному утверждению, «мрачный анекдот» — исследование «формы любви, которая выглядит как эксплуатация, но ощущается как сопричастность». Для него, однако, это было и своеобразное раздумье о британских 1970-х в их специфическом сочетании «скуки, дурной еды, классовых различий и подавленной сексуальности».
Сам писатель, в пору книжного релиза позировавший фотографам в “коже”, «сабом» никогда не был, но, как вспоминает, ему прекрасно знакомо чувство социального бессилия, которое испытывал квир-человек той поры. БДСМ-культура в качестве социальной передышки-игры была, по его словам, тогда еще «невинна», поскольку и «СПИД-истерия», и последующая нормализация квир-прав на Западе были еще впереди.
Эти люди еще не знали, что их ждет.
Режиссер Гарри Лайтон, сам выступивший в качестве сценариста, предпочел отказаться от раскопок минувших чувств времен давно ушедших. Актуальная гносеология интересовала его больше археологии, но смещением фокуса поставила в положение уязвимое. Аплодируя фильму, БДСМ-практики указывают на архаичные формы взаимодействия «дома» и «саба»: сведя вербальное к скупым, и тем особенно весомым репликам, режиссер выиграл в магнетизме отношений Колина и Рея, но заметно отступил от правил, принятых в нынешних приличных кинк-сообществах, — там, где доминирование не эквивалентно агрессии, принято договариваться о ролях еще на берегу, подробно обсуждать, что «go», а что — «no».
Рей поначалу злоупотребляет доверием Колина, что было бы объяснимо в 1970-е, когда «запретные» телесные практики еще не были регламентированы. Однако в наше время подобный «вход в отношения» считывается как нечто этически сомнительное или даже как откровенный абьюз. И на этом пути Лайтон даже излишне настойчив, сумев в итоге, как заметил автор книги-первоисточника, «поменять ДНК» всей истории.
В общих чертах воспроизводя ключевой конфликт, фильм вольно обошелся со всем второстепенным: укрупнена и четче обозначена смертельная болезнь матери, а ее отношения с безвольным (в кого же сын) мужем, скорей анекдотически заострены. Родители заявлены как те самые выразители общепринятой нормы.
«Вы целовались?» — спрашивает мать сына, вернувшегося после первого свидания, а тот, еще недавно лизавший сапоги нового знакомого, обходится без объяснений. «Он же — пиздюк!» — во время застолья кричит все она же сыну, которого перестала узнавать, и мужу, в котором видит возмутительную покорность. «Вы отсталая», — невозмутимо сообщает гость и уходит, этим действием призывая за собой и любовника-саба.
Сталкивая общепринятое с субкультурным, «Pillion» самим ходом событий обозначает превосходство первого над вторым, чем допускает трактовку, которая принципиально чужда роману: Рей, возможно, был попросту социопатом, который органически не способен к «нормальной» любви; Колин же, получается, жертва агрессора только и способного, что отдавать приказы, быть «верхним» «24 на 7» без праздников и выходных.
Это соображение, возможно, делает понятным фильм для зрителя «рядового», готового видеть еще один смутный объект желания, еще одну невозможную любовь, но подтачивает в предложенной истории самое, пожалуй, сущностное.
«Box Hill» постулировал иерархические отношения как нечто вроде «альтернативной нормы», которой все акторы неподдельно преданны. «Pillion», описывая путь неофита-раба, допускает все же в качестве единственного правила любви конвенциональный паритет, и получается, что Колин подчиняется Рею не столько потому, что его природе близка идея самоотречения, но, как выясняется в драматичной сцене бунта, потому, что хочет быть рядом с прекрасным любовником и готов платить за это любую цену.
Фильм не равен роману, да и не может, и не должен. Зато режиссеру-дебютанту за пару лет предпродакшена удалось уловить и зафиксировать своеобразный оптимизм, которым дышит фетиш-фиксация: близкое к эйфории состояние, возникающее, по всей видимости, от смены масок — от вынужденной социальной к выбранной по зову сердца.
«Pillion» — безусловно, первый в истории Queer Cinema случай, когда геттоизированная квир-кинк-субкультура не развлекает (как было, скажем, в сериале «Bonding»), но своим «неудобством» по отношению к массовому вкусу взывает к вопросам.
В чем там сила? Какова их правда?
«Когда общественная норма зыбка, когда она подвижна, и неясно, где правильно, а где нет, то человеку нужно, наверное, хотя бы вообразить себе мир четко очерченных границ, поместить себя в футляр — отдохнуть от мук выбора, от рефлексии, просто следовать правилам, предписанным униформой: у меня платочек красный — я покажу тебе свой цветок, а у меня платочек — желтый — и понятно же, что я хочу собой сказать, — такой ответ я сформулировал для себя сам в Берлине после Folsom Europe, крупнейшего в Старом Свете многодневного сексуализированного маскарада, — Человек с голым задом — это, прежде всего, зад, которому не чуждо ничто человеческое».
Надевая одежду, они одевают надежду. Да будет.
