Когда квир-человек в Алматы, Тбилиси или Новосибирске сталкивается с насилием, дискриминацией или просто боится сдать тест на ВИЧ — он редко задумывается о том, что где-то существуют организации, которые пытаются изменить саму систему, порождающую эти проблемы. ЕКОМ — Евразийская коалиция по гендерному и сексуальному многообразию — одна из таких организаций. Она не открывает приёмных и обычно не занимается адресной помощью напрямую: вместо этого ЕКОМ помогает тем, кто помогает людям. Коалиция объединяет ЛГБТ-организации и активистов и союзников из стран Восточной Европы и Центральной Азии, усиливает их голос перед правительствами и международными институтами, помогает с финансированием, обучением, а иногда и с экстренной эвакуацией.
За 15 лет существования ECOM регион, в котором она работает, изменился до неузнаваемости. Россия превратилась в диктатуру, Грузия стремительно откатилась назад, Казахстан, вслед за Кыргызстаном и Грузией, принял антиЛГБТ-закон по российскому образцу, а Украина ведёт оборонительную войну и одновременно реформирует законодательство ради вступления в ЕС. Мы поговорили с директором ЕКОМ Виталием Джумой о том, что происходит с квир-людьми в постсоветском пространстве сейчас, можно ли помочь тем, кто остался в России, и зачем вообще писать доклады в ООН, если никто их не читает. Или всё же читает?
ЕКОМ — это не организация, которая напрямую помогает людям. Вы помогаете тем, кто помогает людям. Как вы объясняете окружающим, чем именно занимаетесь?
Мы — коалиция организаций и индивидуальных активистов, которые занимаются вопросами прав человека и здоровья ЛГБТ-людей в регионе Восточной Европы и Центральной Азии. Мы обычно не предоставляем услуги напрямую, но помогаем нашим членам и партнёрам повысить их потенциал и отстаивать права сообщества на национальном, региональном и международном уровнях. Это то, что принято называть адвокационной коалицией.
Когда ЕКОМ создавался, идея состояла в том, что постсоветское пространство — это общий контекст: похожие законы, похожая стигма, похожее наследие. Насколько это общее ещё существует в 2026 году?
Контекст есть, безусловно, но он прослеживается не так явно, как при создании нашей организации. Решение о создании коалиции было принято ровно 15 лет назад, в 2011 году. Тогда регион представлял собой более-менее целое — были общие вещи. Но уже тогда было заметно, что он делится на две условные части. К середине десятых годов стало очевидно: одна часть региона стремилась к реформированию, ориентировалась на демократию и права человека, а другая желала оставаться в привычном режиме — в том, что мы называли консервативным и что на самом деле оказалось регрессивным.
Мы всегда понимали, что регион — не монолит. Даже соседние страны отличаются друг от друга. К «западной» части мы относили Украину, Молдову, Армению, Грузию. Но посмотрите, что сейчас происходит с Грузией — это довольно условное разделение. Страны развиваются по разным направлениям, но всё это неустойчиво. И именно неустойчивость сейчас — один из основных факторов, связывающих наш регион. Ну и безусловно, такой гегемон, как Россия, влияет на все процессы — политические, системные, демографические.
Возможна ли коалиционная деятельность при таком количестве разногласий?
Разногласия существуют не на уровне сообществ, а на уровне стран, правительств, властей. Мы же — коалиция организаций сообщества, коалиция самих представителей сообществ. Мы изначально чувствовали свою общность, и эта общность подтверждается многим. Политические курсы стран могут быть разнонаправленными, но у сообществ единое стремление. Естественно, разностороннее движение стран влияет на то, как мы должны работать, но мы с самого начала понимали, что невозможно с одним и тем же рецептом идти из одной страны в другую. Мы должны быть гибкими — это всегда было нашим условием.
Допустим, украинские организации — могут ли они кооперироваться в рамках коалиции с российскими без наложения военного контекста?
Это другой вопрос — вопрос отношения к военной агрессии одной страны против другой. Наша позиция однозначна: мы, буквально в первые часы широкомасштабного военного вторжения России в Украину в 2022 г. резко выступили против. Здесь нет никакой дискуссии.
Но противоречия между членами коалиции были всегда. Россия и Украина — сейчас самый очевидный пример, однако у нас всегда был пример Армении и Азербайджана. Страны фактически находились в состоянии войны, члены сообществ из этих стран не общались друг с другом напрямую, но в рамках коалиции мы всегда действовали совместно, обсуждали, участвовали во встречах. Мы представляли собой нейтральную площадку для того, чтобы члены сообщества могли общаться друг с другом.
Война не осложняет коалиционную работу?
Не думаю, что осложняет в смысле взаимодействия между членами. Мы как коалиция работаем независимо, руководствуясь стратегией и советуясь с членами. Другой вопрос — возможно ли вообще работать в тех или иных странах.
Украина: ракеты и реформы
Есть ли Украине сейчас дело до профилактики ВИЧ среди мужчин, имеющих секс с мужчинами, когда на страну падают ракеты?
Безусловно, это в фокусе. У Украины сейчас нет бюджета поддерживать целенаправленные программы по ВИЧ — основная часть средств идёт на нужды обороны. Но программы поддерживаются международными донорами и не просто поддерживаются — развиваются. Показательно, что несмотря на военные условия, оккупацию и вынужденное перемещение большинства неправительственных организаций, стране удаётся удерживать ВИЧ-инфекцию на стабильном уровне. При том, что практически во всех остальных странах региона эпидемиологическая ситуация по ВИЧ ухудшается. Это говорит и о необходимости, и о готовности, и о потенциале отвечать на эти вызовы.
Украинские ЛГБТ-организации делают что-то принципиально новое по сравнению с довоенным временем?
Безусловно. Помимо программ по ВИЧ появился большой компонент по ментальному здоровью, гуманитарная поддержка, предоставление шелтеров. И, конечно, активное участие в общественной дискуссии, в реформировании общества. Сейчас идёт реформа всего законодательства Украины ради вступления в Евросоюз — это самый важный момент, который нельзя упустить, чтобы синхронизировать в том числе и законодательство в отношении ЛГБТ-людей.
Война изменила отношение украинского общества к ЛГБТ-людям?
Находясь вне украинского общества, мне сложно судить. Но, читая новости и общаясь с коллегами и друзьями в Украине, вижу двойственную картину. С одной стороны, консервативные силы не ослабли, возможно, даже усилились — вспомните попытки закрепить в Семейном кодексе формулировку о браке как союзе мужчины и женщины. С другой стороны, и само сообщество ощутило свою силу, и наши союзники поняли, что страна должна стремиться к большей открытости. Момент вступления в Евросоюз — ключевой, и сейчас очень важно его не упустить.
Казахстан: затишье перед бурей
Казахстан до недавних пор выглядел как страна, где есть пространство для манёвра. Сейчас по российскому образцу там принимаются антиЛГБТ-законы. Что реально происходит?
На самом деле это не новость. Нападки на ЛГБТ-сообщество были давно — вспомните «Феминиту», знаменитую феминистскую организацию, на которую давили чуть ли не десять лет. Для меня происходившее раньше было затишьем перед бурей: страна могла позволить себе не обращать внимания на ЛГБТ-активизм, поскольку были другие приоритеты. Но сейчас, видимо, под давлением России и из-за внутренних политических процессов, они решили найти очередного козла отпущения. И публика это поддерживает.
Как ощущает себя квир-сообщество в Казахстане?
Сообщество в ожидании. Есть активисты, есть несколько организаций, с которыми мы работаем, — они стараются отстоять права, привлечь международные голоса. Но есть и другая часть — организации, которые работали на низовом уровне, занимались вопросами здоровья, а адвокация не была в их фокусе. Вот эта часть сообщества сейчас не знает, что делать, не знает, как всё повернётся. Глядя на Кыргызстан, Грузию и уж тем более на Россию — поводов для оптимизма немного.
Можете привести пример, когда организация из вашей сети помогла конкретным людям в Казахстане?
Личные истории я упоминать не буду, но, хотя мы обычно не предоставляем услуги напрямую, один из видов прямой помощи — эвакуация и релокация. У нас было несколько случаев в Казахстане, когда мы помогали членам сообщества избежать репрессий, оказывали юридическую поддержку.
Если говорить о другой поддержке — например, благотворительный фонд Community Friends, наши члены, при поддержке ЕКОМ предоставляют PeEP — доконтактную профилактику ВИЧ — в том числе для мигрантов. Это один из примеров непосредственной поддержки сообществу.
У вас была программа грантов для Центральной Азии. Какой самый запоминающийся проект вы профинансировали?
Мне сложно выделить один проект. Последняя программа была направлена на поддержку организаций в кризисных условиях — в условиях репрессий и сужения гражданского пространства. То, что организации готовы работать при нарастающих репрессиях, в условиях, близких к уголовному преследованию — уже само по себе заслуживает уважения.
Власти Казахстана вас замечают? Вы для них кто — угроза, раздражитель?
Зависит от того, что подразумевать под властями. Мы работаем с государственными структурами здравоохранения. С Казахским научным центром дерматологии и инфекционных заболеваний — тем, что раньше называлось СПИД-центром — мы разработали и запустили онлайн-курс по PrEP для медработников. Он включён в государственную систему повышения квалификации, врачи получают за него кредиты. С органами здравоохранения, особенно отвечающими за ВИЧ, у нас очень тесные рабочие отношения.
Грузия: окно закрывается
Грузия прошла путь от «почти Европы» до закона об ЛГБТ-пропаганде по российскому образцу. Как это выглядит изнутри сообщества?
Это, к сожалению, повторение сценария, который прошли другие страны. До Грузии был Кыргызстан, до Кыргызстана — Россия. Вспомните, какой оптимизм был в российском сообществе в начале и даже в середине 2000-х. А потом начались ограничительные законы против ЛГБТ — сначала на региональном уровне, затем на уровне страны, и сейчас она откатилась в средневековье.
В Грузии происходит то же самое, только жёстче, потому что всё уложилось буквально за два года. В России процесс растянулся на десятилетие. Для сообщества это удар: многие уехали из страны, особенно известные активисты, чья личная безопасность оказалась под угрозой не только со стороны властей, но и со стороны общества. Организации ещё остаются, но помимо антиЛГБТ-законодательства там принята масса законов, которые, вслед за Россией, душат гражданское общество в целом.
Грузинский опыт — это предупреждение для других стран региона или каждая страна переживает свой уникальный откат?
Я не политолог, но мы видим, что сценарий один. Законы об ЛГБТ-пропаганде идут в пакете с законами об иностранном влиянии и об ограничении независимых медиа. Кальку из России переносят практически один в один. Но в каждой стране это реализуется немного по-разному. В Грузии, например, изначально опирались на православную грузинскую церковь, которая с самого начала была против гражданских свобод. Помните знаменитую фотографию попа с табуреткой? Она до сих пор остаётся ярким символом.
Элита в регионе по-прежнему постсоветская — сформированная либо в бывшем Союзе, либо по тем же учебникам. Угроза одна и та же, а стран, которые ещё можно назвать условно прогрессивными, осталось немного. Пожалуй, Армения — последний бастион из тех, которые раньше считались движущимися в правильном направлении. Молдова и Украина направлены на Евросоюз, и это задаёт им определённый вектор.
Эволюция ЕКОМ: от мужского здоровья к правам человека
ЕКОМ начинался с довольно узкой темы — здоровье мужчин, ВИЧ среди МСМ. Это классическая входная дверь: доноры дают деньги на профилактику, а через это окно можно наращивать правозащитную повестку. Насколько это соответствует вашему пути?
Изначально у нас фокус был не только на здоровье. Да, мы назывались Евразийской коалицией по мужскому здоровью, но с самого начала в стратегиях звучали и программы по ВИЧ, и права человека. Я не вижу здесь какой-то переориентации — это последовательное понимание того, что невозможно работать по вопросам здоровья для маргинализированной группы, игнорируя, что маргинализация происходит именно на основе нарушения прав человека. Общественное здоровье — это не только медицина, оно находится на пересечении здравоохранения и социальных факторов. А для нас социальные факторы — это в первую очередь дискриминация сообщества.
В последнее время мы заострили на этом внимание. Это чётко звучит в нашей стратегии: мы работаем не только по здоровью, но и отстаиваем права человека, помогаем развиваться активизму. Но это не перестановка акцентов — это было заложено с самого начала.
Чулпан Хаматова, амбассадорка фонда «Подари жизнь», говорила в интервью, что ей долгое время казалось, будто теория малых дел работает — можно заниматься своим делом, не погружаясь в политику. Потом она, с её же слов, разочаровалась в этом подходе. Вы с ней согласны?
У каждой организации свой опыт, его невозможно просто перенести — ни со страны на страну, ни с организации на организацию. Всё зависит от того, что основатели и члены организации перед собой ставят. Нельзя сказать, что возможно только так и никак иначе. Есть организации, которые занимаются исключительно вопросами здоровья, в том числе для ЛГБТ-людей, даже там, где гомосексуальность криминализирована. В Узбекистане, например, есть проекты по МСМ, и они работают. Почему бы и нет?
Я вполне понимаю Хаматову. Если бы я руководил одной организацией, а не коалицией, это, вероятно, был бы и мой путь — для меня вопросы социальной справедливости сложно обойти. Но я ни в коей мере не осуждаю тех, кто продолжает работать в ужасных условиях, которые для меня были бы невозможны. Перед ними можно только снять шляпу.
Многие профильные организации общаются с публикой на специфическом языке — медицинском, активистском. Нет ли в этом ловушки?
Это вопрос умения рассказать о себе. Нам самим бывает очень сложно объяснить простым языком, чем мы занимаемся. Легче всего идти по накатанному пути — говорить штампами и слоганами. Но нужно ориентироваться на аудиторию. Медработникам нужны эпидемиологические данные, графики и таблицы. Людям, принимающим решения, — суть и эффективность. Сообществу — совсем другое. У нас три основные аудитории: лица, принимающие решения на национальном и международном уровне; структуры здравоохранения; и само сообщество. Мы стараемся не дублировать одно и то же сообщение для всех трёх — для сообщества, например, развиваем направление в Инстаграме, для чиновников готовим доклады и презентации, для медиков — исследования.
Транс-люди: отдельный голос, общая угроза
Транс-люди в вашем дискурсе — относительно новый фокус?
Основное изменение в том, что транс сообщество стало яркой и самостоятельной частью того, что называется одной аббревиатурой ЛГБТ, и обрело свой обособленный голос. Поэтому мы как коалиция приняли решение изменить название — теперь мы коалиция по гендерному и сексуальному многообразию, и наши целевые группы включают не только геев и других МСМ, но и транс-людей.
Основные потребности транс сообщества остаются прежними — прежде всего это обеспечение гендерно-аффирмативной помощи, поддержки транс людей в соответствии с их гендерной идентичностью. Но сейчас главная потребность — отстоять те небольшие завоевания, которые удалось достичь в регионе в отношении услуг для транс людей. Это параллельно тому, что переживает всё ЛГБТ-сообщество. Был большой прогресс в большинстве стран региона, и вдруг за последние пять лет — откат. Основной фактор этого отката — опять же влияние России.
ООН и глобальная адвокация: камень и вода
За год вы сделали 12 докладов в различные структуры ООН. Квир-человек из Алматы или Тбилиси, которого избили за то, что он гей, — он почувствует результат этих докладов?
Это вопрос об эффективности всей системы ООН. Это очень длинный процесс, который не всегда, а может быть, и часто не доходит до конца. Сложно говорить о прямом эффекте, который сообщество ощутит в ближайшие годы.
Но вы пользуетесь этими механизмами — значит, ощущаете их целесообразность?
Именно. Вода камень точит. Сейчас у всех небольшой пессимизм — вся система ООН и международное право под угрозой. Но эти системы существуют, ООН как структура будет существовать, и мы не должны об этом забывать. До недавнего времени рекомендации, которые выдавались договорными органами ООН в адрес стран на основе наших докладов, либо выполнялись, либо принимались к сведению. Например, на основе наших докладов выдавались рекомендации в адрес Кыргызстана, и в предыдущие периоды страна принимала поправки, благоприятные для сообществ, в том числе трансгендерных. Сейчас, конечно, на это сложно ссылаться в условиях отката, но примеры есть.
Россия: слон в комнате
ЕКОМ признана нежелательной организацией в России, вы официально прекратили там работу. Но Россия — возможно, самая большая катастрофа для ЛГБТ-людей в регионе. Не считаете ли вы, что напротив, Россия — это очень важное поле деятельности?
Безусловно, помощь нужна всем. Но как работать в России? ЕКОМ зарегистрирована в Евросоюзе — нам просто невозможно пересылать средства в Россию, это запрещено. И мы должны понимать: Россия — не просто авторитарное государство. Россия — это диктатура, такая же, как Туркменистан или Северная Корея.
Если говорить, скажем, о подпольной помощи организациям или активистам — это решение должно пройти через общее собрание. Мы всё-таки членская организация. Мы поддерживали активистов из числа россиян и белорусов, которые хотели выехать из-за личных рисков, когда у нас были фонды на экстренную эвакуацию. Но работать в России сейчас — нужно понять, как и есть ли такая возможность. И это должны обсуждать не только я как директор, но и общее собрание, руководящий совет и российские активисты.
Стоит ли вопрос о работе с Россией хотя бы в перспективе?
Сейчас такого вопроса нет. И кто его поднимет? Наших членов в России мы не можем подставить: сотрудничество с ЕКОМ для любого гражданина и резидента России грозит сначала административной, а затем уголовной ответственностью.
В 2016 году у вас было девять организаций в шестнадцати городах России, которые делали анонимное тестирование на ВИЧ силами сообщества. Что стало с ними?
Некоторые закрылись, некоторые эмигрировали, некоторые продолжают работать, но вышли из состава ЕКОМ или приостановили деятельность. Те организации, которые позиционировали себя как работающие с ЛГБТ-сообществом, перестали так себя позиционировать или перестали существовать в прежнем виде. Либо закрылись, либо уехали, либо просто перестали говорить о том, что работают с сообществом, — чтобы не получить обвинение в пропаганде.
Квир-человек из Новосибирска, который боится сдать тест на ВИЧ в официальных структурах — где ему получить помощь?
Это тот же вопрос, что и с Чулпан Хаматовой: что делать на местах? Что делать с сообществами в условной Северной Корее или в Узбекистане? Возможно проводить программы, не называя сообщество сообществом. Это делается. В целом — нужно информировать людей о том, что существуют методы профилактики и за ними можно обратиться в государственные или частные структуры, в СПИД-центры, в клиники.
И по поводу доноров хочу сказать: не только для России, но и для всего региона сейчас очень сложно, а в скором времени будет практически невозможно получить финансирование на программы здоровья для ЛГБТ-сообщества. Наш регион выпадает из приоритетов всех доноров, включая Глобальный фонд. Так что в подобном положении окажется не только Россия.
Должно ли международное ЛГБТ-движение найти способ не бросать российских квир-людей?
Я даже не могу сказать, как это сделать. Наверное, это должны определить сами члены сообщества в России: что именно нужно и какую помощь они хотят получать. Хотят ли они заниматься правами человека, могут ли? Но в условиях, когда Россия продолжает войну против Украины — когда одна страна напала на другую, — будет очень сложно начать дискуссию о помощи сообществу в стране-агрессоре.
Внутренняя кухня и будущее
Есть ли что-то, что вас лично раздражает в механизмах международной ЛГБТ-адвокации? Какие-то ритуалы, язык, практики, избыточный бюрократизм?
Нет, я не думаю, что что-то прямо так раздражает. Картинка сложилась стабильная: видно, кто что делает, кто чем занимается или не занимается. Может быть, это даже к лучшему — есть определённая ясность, в том числе на международном уровне.
Если бы у вас был неограниченный бюджет и никаких политических ограничений — одна вещь, которую вы сделали бы прямо завтра?
Хочется много всего, но, если прямо завтра — программы доконтактной профилактики ВИЧ. Обучить сообщество, организации сообщества. Туда входит всё: прямые сервисы, работа по сенситизации партнёров из государственных структур. Я бы пустил все силы на расширение программы доконтактной профилактики на базе сообществ.
Через пять лет ЕКОМ — это что? Будете ли вы существовать? В каком виде? Останется ли актуальным слово «евразийская»?
Вопрос интересный, но, наверное, несколько преждевременный. Сейчас мы должны поработать над новым стратегическим планом — предыдущая пятилетняя стратегия заканчивается. И нам нужно поставить перед собой те вопросы, которые вы в том числе задавали. Как заниматься правами человека в ситуации, когда ими невозможно заниматься? На чём делать фокус — только на правах или на здоровье? Как заниматься здоровьем ЛГБТ-людей, не произнося вслух, что это ЛГБТ? Должны ли мы этим заниматься? И как при этом обезопасить не только себя, но и партнёров?
Это стратегические вопросы, которые мы должны решить общим собранием и руководящим советом. Но я уверен: через пять лет ЕКОМ будет существовать. В каком виде — сказать пока не могу.
О личном
Работа с таким комплексом задач, с таким покрытием, с донорами, грантами и бесконечными сложностями — вы не устали? Это очень утомительно звучит.
Безусловно, устаёшь. Но сознание того, что работаешь на благо своего сообщества, всегда даёт силы. Иногда, конечно, думаешь: «Ну зачем это делать? Что это всё? Зачем?» А потом понимаешь — для этого и делаю. Для сообщества.
Не в рамках миссии организации, а лично — зачем вы это делаете? Что держит вас в этом секторе?
Глубокое чувство необходимости достичь социальной справедливости. Это моё кредо — и личное, и профессиональное. Я просто счастлив, что совмещаю приятное с полезным: мои личные принципы совпадают с принципами организации и коалиции. Это безусловно важно.
Что бы вы хотели сказать или пожелать читателям напоследок?
Я бы пожелал нам всем найти собственный путь и не говорить, что наш путь — единственный правильный. Наши потребности как сообщества и как отдельных людей настолько разнообразны, что чем бы мы ни занимались — всему есть место. И не стоит говорить, что если мой сосед занимается чем-то другим, то он не прав. Найти себя, найти собственный путь — вот, пожалуй, главное пожелание.
Записал Саша Туманов.
