Я долго думал, с чего начать этот текст. Не с даты, не с географии и даже не с конфликта.
Наверное, с ощущения — когда ты вдруг понимаешь, что больше нигде не можешь расслабить плечи. Даже там, куда уехал, чтобы выжить.
Я гей. Я из России. И в какой-то момент мне стало ясно: моя жизнь — это постоянное лавирование между тем, кто я есть, и тем, что от меня ждут. Иногда это выглядит как осторожность. Иногда — как трусость. Иногда — как предательство самого себя.
Египет как передышка
Летом 2024 года я переехал в Египет работать в крупной российской государственной строительной компании. Формально — международный проект, другая страна, море, солнце. Внутренне — надежда, что давление хотя бы ослабнет.
Первые месяцы так и было. Я работал, жил у моря, ловил рассветы. И почти поверил, что теперь можно выдохнуть. Но Россия, как оказалось, умеет догонять.
Я не спорил вслух. Не спорил громко. Я вообще старался быть незаметным. У меня был маленький круг людей, с которыми можно было осторожно говорить — шёпотом, полувзглядом, недосказанностью. Так живут многие из нас.
Разговор, после которого всё изменилось
Однажды на рабочем совещании коллеги обсуждали страшную новость — мужчина в аэропорту Шереметьево, находясь под наркотиками, швырнул маленького ребёнка об пол. Ребенок выжил, но получил тяжелые травмы.
Тон разговора был не о боли и не о трагедии. Он был о расправе.
— Таких надо казнить, — говорили они.
— Без суда.
Мне стало физически плохо. Я попытался сказать, что насилие не лечит насилие. Что есть суд. Что есть гуманность.
В ответ — раздражение. А потом сотрудник службы безопасности вдруг спросил:
— Ты служил?
— Нет.
— А как же защита Родины?
— Родину защищают, когда на нее напали.
— Так ведь у нас враг на пороге.
Я посмотрел на него и зачем-то спросил:
— А ты сам служил?
— Да. Десять лет.
Он был моложе меня.
— Тогда почему ты здесь, а не на границе с Украиной?
В комнате стало тихо. Я ещё не знал, что этот вопрос запустил обратный отсчёт.
Когда тебя начинают проверять
На следующий день меня вызвали «на разговор». Попросили разблокировать телефон. Я отдал. Я уже тогда жил в режиме самоконтроля: удалённые приложения, закрытые чаты, отписки. Не потому что я преступник. Потому что я — уязвим.
Ничего не нашли.
Тогда мне задали другой вопрос. Прямой.
— Как ты относишься к специальной военной операции?
Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Это был не вопрос. Это была вилка. Я понимал: любой честный ответ — билет обратно. И не просто обратно, а туда, где меня уже ждали бы совсем другие разговоры.
И я сказал:
— Я поддерживаю.
В тот момент я как будто вышел из собственного тела. Я слышал свой голос, но он был не моим. Мне было стыдно. Не перед кем-то — перед собой. Этот стыд потом будет возвращаться ночью, волнами, без слов.
После этого тело начало сдавать
Я стал плохо спать. Просыпался в тревоге. Сердце колотилось без причины. Панические атаки накрывали внезапно — в комнате, на улице, в тишине. Я жил с ощущением, что за мной смотрят. Что любое движение может стать последним спокойным.
А потом я уехал в Великобританию — в короткий отпуск. И там, впервые за долгое время, моё тело немного отпустило. Я поймал себя на том, что иду по улице и не думаю, как я выгляжу. С кем я. Кто на меня смотрит.
Это было почти болезненно — почувствовать, как может быть иначе.
Символы, которые стали приговором
Вернувшись, я продолжил жить — насколько это было возможно. В Telegram рядом с моим никнеймом появился бело-сине-белый флаг. В Instagram — радужный значок. В Threads я выложил картинку: я и сгенерированный нейросетью «идеальный партнёр». Обычный тренд. Много лайков. Тёплые комментарии.
Это были маленькие жесты. Почти незаметные. Но, как оказалось, достаточные. После новогодних праздников мне снова позвонили из службы безопасности.
— [Такой-то] никнейм твой?
— Да.
— Флаг знаешь чей?
— Нет.
— Это экстремистская символика. Значок радужный?
— Да.
— В России это экстремизм. А вот это — твоя публикация?
Он смотрел на меня и спокойно говорил:
— В лучшем случае — тюрьма. В худшем — контракт и фронт.
Потом спросил:
— Что будем делать?
Выбор был прост. Формально. Либо я пишу заявление «по собственному», либо история пойдет дальше — без моего участия. Я написал заявление. Собрал вещи. Уехал. Несколько дней в Каире я почти не спал. Мне казалось, что в любой момент за мной придут. Что я не успею.
Когда самолет взлетел, я впервые за долгое время заплакал.
Сейчас я в безопасности. Формально. Но внутри у меня всё ещё живёт тот момент, где я сказал то, во что не верю. И вопрос, который не отпускает: сколько раз человеку можно предать себя, прежде чем он исчезнет совсем?
Я не знаю ответа. Пока что я просто живу с этим вопросом.
«Вы что, радужные? Здесь за это головы отрубают!». История пары о лагере в Хорватии
