Секс

Двоемирие. Колумнист Александр Хоц о сексуальности в советской действительности

ссср

Для советского школьника, верящего в научное знание, угроза показать его врачу за излишний интерес к мужскому пенису оборачивалась жутким стрессом. Не сказать, что я был чересчур сексуально-активным в свои одиннадцать, но правило спать с руками поверх одеяла — казалось естественным делом, ограждающим здоровый организм от «порочных» нагрузок. Я вполне доверял взрослому миру, который (опираясь на науку) знал о мальчиках моего возраста гораздо больше меня самого. (Кем я был, чтобы спорить с этим?)

Видимо, в те годы сексуальный принцип удовольствия навсегда «развёлся» с женским миром, разлетевшись по разным планетам. Это были параллельные вселенные, годные лишь для формальных контактов. Ничего интимного и «тайного» их уже не связывало.

Фрейд увидел бы в этом приметы своей теории. Но думаю, что дело сложнее. Мужской член всегда был темой для фантазий подростка-гея. Иметь «такой же» было пределом моих мечтаний. Нарезая круги вокруг пляжного туалета, я «ловил» загорелых парней в мокрых плавках (бегущих по горячему песку в пляжную «коробку»), чтобы встать с ними у писсуара. Занавес взвивался, обнажая линию волшебного сюжета. Волнующий театр со «взрослой пьесой», чей смысл едва угадывается зрителем…

Пенис завораживал, обладая странным магнетизмом. Хотя, почему странным? Он всегда был «центром удовольствия». И чем меньше шансов выпадало школьнику для различных наблюдений («безотцовщина» имела свои плюсы и минусы), тем острее было наслаждение от случайных «ракурсов» и «видов».

Мужская нагота казалась волшебным театром. Я высматривал её в домашних альбомах, изучая рельефные тела натурщиков в «Истории искусства». В пятом томе с карандашными набросками — томно лежащий парень с руками за кудрявой головой и картинно выставленным пенисом (каноны неоклассицизма) — доводил меня до полного экстаза. Женское тело, напротив, казалось совершенно безразличным. Разденься в эти годы хоть вся женская часть класса, я счёл бы это зрелище невыносимо скучным.

Но приятель, достающий в школьном туалете — то, что он и должен доставать, — вызывал сердцебиение. Кровь приливала к щекам — и не только к ним. О кабинках в наши годы сильно не заботились, так что цементный жёлоб вдоль стены, разрисованной «хуями», и линия дырок в полу — пейзаж и ароматы моего пионерского детства. Мысль о том, что подростки нуждаются в частном пространстве — не посещала советские головы. Школьники должны быть на виду, как в казарме — на глазах у командира.

Я чувствовал себя мальчиком из правильного мира, комсомольцем, частью того общества, где мат был дурным тоном, где было просвещение, культура и забота о здоровье. Но параллельно где-то обитали «дикие» приятели, далёкие от правил. Там слышался «мат-перемат» и каверзные шуточки на «пошлые» темы. Там жили по каким-то другим правилам. И бравый однокашник по «художке» Ванька Буянов мог спросить тебя о том, «ебёте» ли вы «своих девок» в классе (речь шла о выпускном одиннадцатом). На что ты «мычал» в ответ, в полном смятении чувств, не оттого, что был девственником, — но потому что минуту назад косился на рельеф его узких джинсов.

Это были два разных мира. В одном обосновался «принцип удовольствия» (в тесном соседстве с матом, членами на стенах, с мастурбацией на школьном стадионе, «непристойными» снами и интересом к мужскому телу). В другом, параллельном мире, сияли своими «высотами» культура с просвещением, здоровый образ жизни, дружный коллектив и медицинская наука. Сияли они в шаге от животного страха подростка, чьи фантазии о «членах» могли стать для него катастрофой, — узнай об этом кто-нибудь.

Неприязнь к медицине сидит во мне до сих пор. Дело прошлое, но случайные беседы с психиатрами сегодня только подтверждают давний советский инстинкт. По российско-советской шкале, я — по-прежнему жертва «расстройства». И место моё — в подворотне или клинике. (Таков реальный выбор между собственной природой и культурой). Оставаясь верным своей сексуальной природе, ты обречён на «подворотню», — единственно легальную среду для сексуальных «извращенцев». Во всяком случае, в России.

Я всегда завидовал парням (гетеро- и геям), способным отмахнуться от культурной «нормативности» во имя верности себе и живого «кайфа». Мне это было недоступно. Безоглядности и риску мешало воспитание. К тому же, не хотелось ставить под сомнение основы «правильного мира».

Не медицина, а именно Культура в целом — паталогизировала мою сексуальность. Каждый раз, занимаясь сексом, я чувствовал себя «грязным». Мой интерес к парням и члену был (с точки зрения культуры) «моральной катастрофой». Детский инстинкт, вбитый в голову, живёт во мне до сих пор. И добрая культура (даром, что женского рода) — пожинает сегодня плоды своего воспитания.

Школьные осмотры мальчиков 12−15 лет оборачивались приступами паники. Седовласый муж в халате, держащий тебя за мошонку и со вздохом что-то пишущий в журнале — вызывал приливы животного ужаса, словно все твои «грязные тайны» заносились в официальное досье.

Со страхом залезая в медицинские книжки, я обнаруживал научные свидетельства своей «извращённости». Медицина спешила пригвоздить мой эрегированный пенис целым набором терминов, — которые били по либидо прямой наводкой. «Гомосексуализм», «половая перверсия», «онанизм», «вуайеризм», «эксгибиционизм». — читал я с ужасом «научные» слова. (Впрочем, понимая это «.гиби.» чересчур буквально).

Я не обладал никакой информацией о сексуальности — кроме той, которую предлагали мне наука с просвещением. (Не считать же достоверным язык улицы с его «трёхэтажной» лексикой?). Мрачный массив медицинского знания — заталкивал меня в «одиночку», объясняя умными словами почему я — «извращенец» с «девиантным поведением». И с годами мне маячит «слабоумие», «снижение когнитивных способностей» и «утрата социализации».

Страницы книги 1927-го года «Онанизм» («причины болезни, предупредительные меры и лечение» — проф. Роледера) — не помню как попавшиеся на глаза, — ставили полный крест на чувстве полноценности. «Монография для врачей, педагогов и родителей» — по сути, означала введение взрослого контроля за подростковой сексуальностью (включая, разумеется, и гомосексуальность), — в полном соответствии с политикой тотального контроля. И лишь в 80-е робкие попытки «нормализации» подростковой сексуальности — совпали с общим ослаблением политического режима. Медицина (надо отдать ей должное) «колебалась вместе с линией партии» — как «продажная девка империализма». Да и социализма — впридачу.

Я не мог не доверять правильному, взрослому миру в 12, 18, 20 лет, который говорил мне об интеллигентности, культуре и чувстве личности. Ценности этого мира были мне слишком дороги. Но в этом светлом мире (в то же время) я был «девиантной» личностью, невесть откуда взявшейся в здоровом советском обществе. Мой подростковый мир, — с эрекциями, тайными мечтами, с любовью к одноклассникам и одиноким сексом — напрочь отвергался культурой.

Читайте также:   "В СССР секса нет": что было на самом деле

Наиболее важные годы сексуального становления - пришлись на эту «шизоидную» двойственность, время одиночества и страхов, — на попытки найти хоть какой-то баланс между «извращённым» и «правильным», «высоким» и «низким», «сексуальностью» и «духовностью».

Терминология (вычитанная в словарях и учебниках) становилась инструментом личного подавления. За пугающими «измами» — вставала тень моей неполноценности. Мир, в котором ты хотел жить, с «академическим» упорством вытирал о тебя ноги.

Личность сложно изменить, — особенно те формации, которые заложены в детстве. Как ни странно, до сих пор я чувствую этот разлом, дрейфуя между «нормой» и «порочностью», «сексом» и «культурой», — не умея найти их разумного компромисса. «Здоровая норма» и «грязная чувственность» — по прежнему живут в параллельных мирах, — до сих пор напоминая о себе репрессивной и «научной» терминологией. Медицина — так или иначе — продолжает «кошмарить» сексуальность — в меру научных сил.

С одной стороны, это след «совка». «Строитель коммунизма» не мог расходовать полезную для общества энергию (в голодные-то годы) на личные «разрядки» и оргазмы. (Почти как библейский Онан, пускавший ценный материал не по назначению). По сути, гомосексуальность была враждебна советской идеологии — именно в политическом смысле, — поскольку предлагала «трату сил» вне социальной задачи. «Совращала» общество идеей самоценности секса — вне его социальной, семейной и репродуктивной функции. «Анти-социальность» такой практики — была «опасным» выбором, который ставил «принцип удовольствия» выше общества и государства.

Злодеи-«содомиты» (согласно докладной записке Ягоды Сталину 1934 года) не просто «развращали» «здоровую пролетарскую молодёжь» «чуждыми» соблазнами и создавали «подпольные сообщества» вне пригляда ВЧК, — но и навязывали пролетариям «буржуазную» идею удовольствия. Приоритеты частной жизни (включая секс) - действительно, подрывали основы советского строя, предлагая советским мужчинам свободный взгляд на собственное тело — вне социальных задач.

Впрочем, медицина с ВЧК — стояли на страже классовых принципов. И советская наука выполняла классовый заказ в формате своих медицинских концепций.

В Платоновском «Котловане» рабочая община стыдит товарища Козлова, привычкой «радоваться телом» вдали от трудового коллектива. «Наслаждаешься много. Будем класть тебя под лампой на столе, чтобы ты лежал и стыдился». Враждебность «совка» к сексуальности (впрочем, как и христианства) — отдельная тема. Впрочем, очевидно, что «принцип удовольствия» — почти религиозным образом — противоречит принципам авторитарного подчинения. Гомосексуальность категорически не вписывалась в авторитарную систему, поскольку была атрибутом частной жизни, враждебной идее контроля и «общественным» задачам (от интима — до брака и репродукции).

Война режимов ХХ века с гомосексуальностью — по сути, являлась войной с частным человеком, в котором виделась угроза «вертикали». «Вертикаль» мужского пениса и «вертикаль» репрессивной власти — обречены на конкуренцию в сложных сюжетах истории. Политическое подавление мужского сообщества — непременно включает в себя и сексуальное подавление. Армейская школа жёсткого подчинения либидо (политическим задачам власти, дисциплины, подавления чувственности) — и является такой практикой сексуального контроля.

Не случайно сталинская статья о «мужеложстве» 1934 года совпала с общей эскалацией репрессий. Влечение и либидо советского человека — не могли остаться вне партийного контроля и регламента. Медицина в СССР была не менее «партиной», чем литература и политика. И так же не-случайно в годы «развитого путинизма» режим объявляет крестовый поход против «гей-пропаганды»… (Тип авторитарной репрессивности — общий для разных эпох).

Как говорится, прошли годы… Но пласт репрессивного опыта, осевший в «подкорке», вбитый туда советскими статьями, до сих пор даёт себя знать.

Натыкаясь на какой-нибудь «-изм» («пажизм», «кандаулезизм» и «парафилию»), тревожно (хоть и иронично) примеряешь их к себе. И лёгкий холодок, почти как в детстве, сбегает вниз по животу… Ты для чего-то лезешь в словари, выясняя (например), что лидийский царь Кандавл «страдал извращённой потребностью демонстрировать слуге обнажённую партнёршу». «Боже! Это ж рядовая групповуха, со всеобщей демонстрацией — всем, всего и сразу», — с облегчением думаешь ты, вычёркивая «-изм» из списка тайных ужасов. А сколько ещё не вычеркнуто?

Сейчас, пожалуй, это странно, но в годы школы и студенчества страшное словечко на «-изм» звучало для меня кошмаром не только в силу уголовной статьи. Но и в силу моего доверия к культуре, которая (с опорой на науку) записывала меня в «извращенцы». Будучи мальчишкой, я не понимал, что наука и культура в те годы — предавали меня (с моей любовью, дружбой, миром моей личности, доверием к истине), выталкивая в «грязную реальность», где член назывался «хуем», а «ебля» была нормой мужского быта. Культура отторгала мою личность, — и это было актом предательства.

Редкие счастливцы среди сверстников проскочили «совковую» пропасть между социальностью и сексом (впрочем, для «гетеро» это не было проблемой). Я же «завис» в своём школьном прыжке, пытаясь совместить два разных мира — гомосексуальность и культуру, секс и нормативность, «грязное» с «высоким», культуру и природу…

Проблема в том, что российская культура по-прежнему продолжает отторгать гомосексуальность, выкидывая её за пределы «высокой духовности», — и это делает частную жизнь гомосексуала в России «грязной» по определению. Мы можем с этим спорить — внутри своего сообщества. Но с позиций «российской культуры» (с опорой на «титанов» и «классиков») — мы остаёмся частью «профанного», «низкого» мира — со своей «порочной» сексуальностью. Такова «культурная» реальность.

Поэтому борьба гей-сообщества за возвращение в культурное пространство — выглядит отчасти двусмысленно. Потому что репрессивная культура порой — совсем не тот «приличный дом», куда стоит стучаться годами, доказывая право быть частью «хорошего общества». Самой культуре ещё надо доказать, что её залы — не бордель и не казарма. Культуре надо очень постараться, возвращая нам долги, залечивая раны и исправляя старые (кровавые) грехи, чтобы гей-сообщество решило наконец считать её «своей», — культурой с большой буквы.

Пока это не так.

Медицина моей юности долго загоняла меня в тупик. Наука и культура — не помогали, а мешали принять себя. Видимо, поэтому «двоемирие» останется со мной до конца. До сих пор я чувствую себя жителем двух миров — «культурного» и «грязного», «высокого» и «низкого». Советский разлом между ними не желает исчезать, а жить по одну из сторон — я просто не могу.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Не пропусти самые интересные статьи «Парни ПЛЮС» – подпишись на наши страницы в соцсетях!

Facebook | ВКонтакте | Telegram | Twitter | Помочь финансово
Яндекс.ДЗЕН | Youtube

Из этой же рубрики

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.