Два парня влюбляются, когда в Европе вовсю идёт война. Один из них попадает в фильтрационный лагерь, другой отправляется его спасать. Эта история подошла бы для драматического фильма, но пока что такого кино не снимают, поэтому рассказываем про Гэда Бека и Манфреда Льюина здесь.
Текст подготовила авторка телеграм-канала Queer Histories Мария Коган
Гэд Бек был довольно необычным мальчиком. Его мать вышла за еврея, несмотря на протесты родителей-протестантов, и приняла иудаизм. Гэд родился чуть позже своей сестры-близняшки и едва не умер. Он считал, что именно в тот момент, когда доктор чудом спас его в июньский день 1923 года, у него и появилась любовь к жизни. Гэда считали нежным, он вырос невысоким и никогда не ввязывался в драки, в отличие от соседских детей. А к двенадцати годам он понял, что его привлекают только другие мальчики и мужчины, – и родители это приняли. «В нашей жизни было полно других проблем, настоящих, — объяснял он. — И мы справлялись с ними вместе».
Жизнь семейства Бек шла своим чередом и с проблемами, и с радостями, но постепенно становилось понятно, что в Берлине, да и вообще в Германии, небезопасно. Гэда исключили из школы из-за того, что его отец был евреем. Будучи «полукровкой», он столкнулся с дискриминацией, но всё же избежал депортации и открытой агрессии. Тем не менее, насмешки со стороны вчерашних друзей его ранили.
Семья Бек в 1931 году
Внезапно оказавшись чужаком для немцев, Гэд сосредоточился на иудейской стороне своей идентичности. В середине 1930-х годов всё больше немецких евреев обращалось к сионизму — в противовес идее об арийцах. Гэд не был исключением. В 1940 году он вступил в молодёжное движение ХеХалуц, которое готовило евреев к возделыванию земли и эмиграции в Палестину.
Гэда отправили на ферму под Берлином, где он ухаживал за телятами — всё из-за его невысокого роста и хрупкости. Ему это не очень нравилось: тянуло заниматься чем-нибудь поинтереснее. И интереснее всего оказались вечерние собрания, на которых подросткам рассказывали о религии и иудейских традициях. Это был шанс сблизиться с другими парнями. С некоторыми Гэд завязал романтические отношения, но они прервались, когда он вернулся в Берлин работать на картонной фабрике EPeKO.
Там Гэда тоже заинтересовал один коллега, Эрвин — «молодой еврей с тёмными кудрями», мечтавший стать хирургом (позже он им действительно стал, в Нью-Йорке). У Эрвина была привычка чистить огромные машины обнажённым, что не могло не привлечь Гэда. Впрочем, его привлекала и интеллигентность коллеги, а также его встречи в другой — уже нелегальной — группе ХеХалуц, на этот раз в Берлине.
В группе Эрвина Гэд принял участие в постановке «Дона Карлоса» Шиллера. Гэд играл маркиза ди Позу, а роль самого Кароса исполнил Манфред Льюин. «И иначе быть не могло: Карлос и Поза влюбились», — вспоминал Гэд. Манфред стал его «первой большой любовью».
Гэд Бек и другие члены молодёжного движения на крыше еврейской школы по адресу Артиллериштрассе, 14 в Берлине, примерно 1942 год, фото сделано Манфредом
Сперва Гэд не обратил на него особого внимания. Манфред слегка заикался, когда читал свои реплики, и актёр из него вышел средний. «Ни одна его отдельная черта не была такой уж красивой, — заключил он. — В целом, он казался мягким и немного неловким». Но Манфред вдохновенно рассуждал о сионизме и целях евреев, и Гэду это нравилось. Поначалу их сблизили интеллектуальные беседы.
«Ночи созданы не только для сна, и потому, любовь моя, мы так часто не спим», — написал однажды Манфред. Он был немного поэт, и парни писали друг другу стихи, хотя Гэд иногда критиковал слог возлюбленного. Ради него он, типичный горожанин, соглашался ходить в походы, которые так любил Манфред.
Однажды во время репетиции Манфред и Гэд писали заметки на маленьком буклете. Когда читать написанное стало трудно, Манфред взглянул на пометки через плечо Гэда. «Я почувствовал его дыхание на моей шее, приятно щекочущее и тёплое, — написал Бек в мемуарах. — И я подумал: “Да, останься здесь…” Что-то во мне вспыхнуло».
Он решился завоевать Манфреда, что было нелегко. Казалось, его новый друг всегда был с кем-то: с вечно больными родственниками из многочисленной семьи, с другими участниками группы, с друзьями. Единственной возможностью были репетиции. На них парни несколько углубили отношения Карлоса и ди Позы, зайдя дальше, чем планировал Шиллер.
Однажды ночью группа отправилась в поход. Точнее, в городской поход: покидать Берлин было запрещено, поэтому все прихватили еду и спальные мешки и пошли в бывшее здание ассоциации еврейских учителей. Кто-то взял гитару, и Гэд спел под неё пару песен. Прозвучали и строки «Никто не любит тебя так, как я». Манфреду этот небольшой концерт понравился, хоть он и сказал, что Гэд напомнил ему девушку. Когда все пошли спать, он принялся целовать Гэда, и на крыше здания «это случилось», как написал Гэд. «Это было не очень похоже на гей-секс, как его представляют сейчас, — добавил он, — впрочем, Манфред всё равно был гетеросексуал». Манфреда действительно удивила его собственная страсть, но обоим парням нравились поцелуи и объятия. Остальное не имело значения.
Почему Бек считал Манфреда гетеросексуалом, не совсем понятно. Возможно, потому, что он предпочитал поцелуи сексу, или потому, что некоторое время нервничал и сомневался. Гэд согласился помедлить, но парней неизбежно тянуло друг к другу. В конце концов Манфред сказал: «С тобой это нормально!» — и прекратил переживать из-за своей «слабости», которой они часто предавались в кровати Манфреда, невзирая на клопов.
Тем летом все друзья знали, что Гэд и Манфред — пара. В отличие от своего возлюбленного, Гэд никогда не сомневался. Он видел, что Манфред его любит, и чувство было взаимным. Атлетичный, активный Манфред был идеалом для Гэда. И аутсайдерами они себя не ощущали: «Нас объединяло крепкое чувство солидарности. Нас не притесняли и преследовали, и никто из нас не хотел притеснять других людей».
Но пока цвела их любовь, тучи сгущались. Осенью 1941 года стало известно, что из Берлина собираются депортировать евреев в «трудовые лагеря». Оставшиеся еврейские группы быстро закрылись, синагоги превращали в сборные пункты, где сотни евреев ожидали «эвакуацию», а ношение жёлтой звезды стало обязательным.
Гэд и Манфред продолжали встречаться, пусть и реже. Наедине они могли остаться только в подвале разбомбленной еврейской школы, в котором стояла кровать. «Мы лежали вместе в темноте и забывали всё вокруг на пару часов», — вспоминал Гэд. Иногда Манфред писал и рисовал в маленьком дневнике, в котором запечатлел их роман, милые моменты и работу над спектаклем. Он завершил дневник своим стихотворением, которое обещало: даже если они разлучатся, то любовь останется, и они услышат зов друг друга. Этот дневник Манфред отдал Гэду.
Берлинские группы ХеХалуц продолжали работать, и Гэд, по сути, стал лидером одной из них. Он постоянно налаживал связи, потому что теперь подпольные еврейские организации сосредоточились на взаимопомощи разного толка, от продуктов до организации побегов. Он не подозревал, что такие навыки пригодятся ему, чтобы вызволить Манфреда.
Каждый день увозили родных и знакомых. Многие лидеры еврейского молодёжного движения ушли в подполье, и Гэд поступил так же. Он ещё не знал, что геноцид уже начался: ему просто не хотелось жить в «трудовых лагерях» или покидать Берлин. Отчасти его спасло происхождение: благодаря матери, которая теперь не считалась иудейкой, он не попал в списки депортируемых. Но он понимал, что рано или поздно Манфреда и всю семью Льюинов заберут.
Парни честно обсудили это и, обнявшись, пообещали друг другу, что их никто не разлучит. Они ещё могли сбежать, вместе с друзьями, но ни один участник группы не смог оставить родных. А потом стало слишком поздно.
Когда Гэд узнал, что Льюинов собираются депортировать, он попытался встретиться с Манфредом, но не успел. Дома остались только два брата, которые были на работе, когда гестаповцы пришли за семьёй.
Участники подполья придерживались девиза «Мы остаёмся вместе». Для большинства это означало оставаться с семьёй, несмотря ни на что. Для Гэда девиз означал быть с Манфредом. Охваченный паникой, он плакал и кричал, пока его не обнял брат Манфреда, Шломо. То, что произошло затем, может удивить читателя, но в тот напряжённый момент показалось естественным самому Гэду: он и Шломо занялись любовью. Для Шломо это был последний шанс ощутить близость с другим человеком, для Гэда – своеобразное прощание с Манфредом.
На утро Гэд мог думать только о спасении возлюбленного. Он вспомнил, что начальник Манфреда, Лотар Херманн, был на хорошем счету у властей, но к евреям относился дружелюбно. Ещё не имея чёткого плана, Гэд отправился к нему.
Когда Гэд сказал, что хочет попытаться вызволить Манфреда, Херманн ответил: «Да, Манфред — хороший парень» — и задумался. Ему в голову пришла дерзкая идея, но его гость был готов на всё.
Дело в том, что сын Херманна состоял в гитлерюгенде, а так как он ушёл на работу, его форма висела дома. Херманн предложил Гэду надеть её: «Она тебе точно подойдёт, он примерно такого же роста, что и ты. Если ты придёшь в ней…»
Форма оказалась размера на четыре больше, и Гэд попытался хоть как-то подвернуть штанины и рукава, но всё равно выглядел подозрительно. Впрочем, у него самого не было никаких идей, и он осторожно двинулся к лагерю, который, к счастью, располагался неподалёку. Когда-то именно туда Гэд ходил в школу. Очутившись в знакомом, пусть и преобразившемся месте, он расслабился, невзирая даже на любопытные взгляды охранников.
Помня, что он не должен слишком сильно размахивать руками, Гэд прошёл через охрану и попросил о встрече с начальником лагеря. «Всё прошло гладко и деловито», — запомнил он. Ему удалось придумать какую-никакую легенду: Манфред работал на гитлерюгенд и на самом деле был диверсантом, а ещё у него остались ключи от квартир, которые ремонтировала организация. Поэтому его надо немедленно забрать из лагеря.
Как ни странно, его легенда сработала. Охранники привели Манфреда, который не выдал своё удивление, увидев Гэда в форме. Тот повторил, что Манфред не отдал ключи и должен пройти с ним. Говорил он спокойно, хотя внутренний голос твердил: «Убирайся скорее, убирайся с ним скорее».
Дело было сделано. Охранник пошёл обратно, но остановился и спросил: «Вы же его вернёте?» «А на что мне жид?» — ответил Гэд. Охранник посмеялся и ушёл.
Гэд сиял, пока он направлялся с Манфредом к воротам. Теперь всё будет хорошо. Он протянул Манфреду двадцать марок и сказал идти к его дяде и ждать там, как и договаривались. Манфред взял деньги, но не двинулся с места. «Гэд, я не могу пойти с тобой, — сказал он. — Я нужен родным. Если я их оставлю, то никогда не буду свободен».
Они даже не попрощались. Манфред развернулся и пошёл обратно — может быть, думал, что они ещё встретятся: не все в Берлине в то время понимали, что делают с евреями в гетто и концлагерях. Так или иначе, это была последняя встреча. «За те секунды, что я смотрел на него, я повзрослел», – заключил Гэд.
Он так и не оправился от этой потери, стал чуть ли не одержим именем Манфред: его тянуло к мужчинам, которых так звали. Но это было позже. В войну Гэд сосредоточился на работе, как официальной на фабрике, так и на подпольной. Трагедия с Манфредом научила его, что ждать нельзя, что надо спасать близких, пока есть возможность. Он прятал других евреев и помогал им с поддельными документами и побегом в Швейцарию, где у него были связи. Каким-то чудом ему удалось остаться в Берлине почти до самого конца войны: он попался гестаповцам лишь в марте 1945 года, но уже примерно через месяц тюрьму, в которой его держали, освободила Красная армия.
Гэд Бек на прайде в Нью-Йорке, 1997 год
После войны Гэд переехал в Израиль, но три десятилетия спустя вернулся Германию, где рассказывал о еврейском сопротивлении и собственном опыте. В 1976 году он встретил Юлиуса Лауфера, с которым прожил всю оставшуюся жизнь. Гэд также хранил дневник Манфреда — «единственной большой любви» – с воспоминаниями и рисунками. Лишь много позже он узнал, что Манфред и все его родные умерли в Освенциме. Сейчас дневник хранится в американском музее Холокоста. Гэд умер в 2013 году.
Мария Коган,
авторка телеграм-канала Queer Histories
Источники:
- An Underground Life: Memoirs of a Gay Jew in Nazi Berlin, Gad Beck, 1999
- Интервью с Гэдом Беком, 1996
