Секс

Эрос познания

эрос

Либидо летом впадает в спячку, и временами ты готов поверить, что вступил в союз асексуалов. Дома «летним платьем» для тебя становится (в лучшем случае) полотенце вокруг бёдер, но это, скорее, дань жаре, а не эросу. «Таков мой организм», — сказал бы поэт, не любивший этой поры.

И хотя открытость рук и ног придаёт очарование парням в городе, но это не тот эрос, который берёт тебя в плен (с годами эстетики здесь всё больше, а возбуждения меньше). Ты изнываешь от жары и ничего уже не хочешь, — разве что погрузить свое либидо в стаканчик с пломбиром. (Хорошая идея, но кто потом оценит его вкус?).

В этом странном состоянии «зависшей» сексуальности, среди жары и апатии, тайна мужской эрекции покидает привычный локус обитания (где обычно она прописана), становясь предметом размышлений. О тайне сексуального влечения, кем-то нам подаренного в тёмных космических целях, думать уместно всегда.

1.

Бальзак как-то сетовал другу на случившуюся ночью поллюцию, что на пару дней лишило его творческого драйва и новых страниц рукописи. (Оргазм, как и дух, дышит где хочет). Это совсем не странно. Вдохновение — прямая родня оргазму, а сперма — чернилам автора. Членом и «стилом» мы постигаем мир, «взрывая» повседневное сознание. Не зря же возбуждение — разновидность наркотика, «лунная дорожка» к изменённому сознанию.

Кто бы ни был «автором» влечения (бог, природа, эволюция), он позаботился снабдить нас инструментом (в обоих смыслах слова) «выхода за пределы».

С философской точки зрения, выброс спермы — такой же «бросок» нашей сущности в будущее, как и текст, рисунок, образ, рифма, творческая мысль. Тайный слепок мужского «я» — в форме семени и творческого акта.

Любой художник прекрасно знает, что момент обретения образа, идеи, удачного решения — сродни оргазму. У «Эврики!» — свой яркий эротический эквивалент.

Интересно, что в одной из графических фантазий анонимного интернет-автора, Млечный путь, вселенная, созвездия — всего лишь поток божественной спермы. Кончающий Творец — красивая идея. Почему бы нет? Креатив и сексуальность — связанные вещи.

В культуре, где пространство символично, — символично также всё, что связано с пенисом и фаллосом. Авторы Серебряного века прекрасно понимали значимость для культуры — того и другого. Не только каменного символа, но и реального пениса — с его «вертикалью».

Оппозиции верха и низа в пространстве христианской «мистерии» всегда имели важное значение. Ад и рай, «духовный верх» и «телесный низ», подъём или падение. Христианская культура, создавшая это тотальное символическое поле, должна в итоге отвечать и за «символизацию» пениса, за его эротическую вертикаль (что так увлекало творцов позапрошлого века).

«Занавешенные картинки» Кузмина в рисунках Сомова — это не совсем геевское «порно» (хотя и оно тоже), но всё-таки в целом — поиск для мужского члена культурного контекста. («Кларнетист»).

В середине прошлого века этим же займётся Роберт Мэпплторп, с тем же чёрно-белым драйвом фото-графики и «непристойной» энергетикой.

Во взгляде на мужское тело Серебряный век спешно «нагонял» то, что запрещала видеть христианская доктрина. Символизм сексуального движения.

Вектор члена — направлен вовне, из глубин мужского «эго» — в большой и внешний мир. Членом можно «познать женщину» (или мужчину) признаётся Библия. Это — инструмент познания мира или другого «я».

«Эрос познания» — излюбленная тема рубежа веков; но так или иначе, стоящий член, направленность эрекции — намного более глубокая, культурно-символическая вещь, чем та биологическая функция, которая всегда любопытна подросткам.

В животном мире член утилитарен. В телесной композиции животного (упрятанный в подбрюшье) он не находится в центре внимания. Прямохождение древнего человека всё радикально меняет. Гениталии (вместе с эрекцией) становятся визуальным центром персоны; их невозможно скрыть. Предъявленные обществу (в силу человеческой осанки) они становятся предметом рефлексии, — культурным (культовым) объектом.

«Новое место» пениса потребовало и его социального концепта. Не случайно бёдра человека занавешены (культурный жест, скрывающий природную данность). Размер и напряжённая магия члена — слишком сильный «маркер» индивида, который (тем не менее) не должен нарушать порядок социальной иерархии (поскольку вождь или шаман с маленьким «достоинством» терпит заметный ущерб).

Религия не зря ревниво относится к пенису, демонизируя, скрывая и третируя его. Потому что сексуальность мальчика и юноши — естественный соперник (конкурент) религии в мистическом освоении мира. Опыт «выхода за пределы» и «отлёта от реальности» — не просто важный мужской опыт, но и ценный актив для церкви, достойный борьбы за него.

Библия упорно воюет с «малакиями» и «онанистами» (которые «не наследуют царства небесного»), с мужским и женским «истечением», с мастурбацией Онана, — называя «истечение» «нечистым» и обещая кары за растрату семени. (Как и мистического опыта, — надо полагать).

«Вот закон о том, у кого случится излияние семени.» — говорит Левит. (15,33) «Всякая постель, на которую ляжет имеющий истечение, нечиста». «Глиняный сосуд, к которому прикоснётся имеющий истечение, должно разбить.» (15,4)

(Не отсюда ли речёвки детских считалок: «Гор-шки пере-бил»? Разбивая символические «сосуды», мальчики избавляются от «нечистоты»).

Тайна религиозной ненависти к оргазму — в борьбе за мистическую монополию.

То, что природа дарит человеку в виде естественного инструмента, творческого выхода за границы реальности (от влечения и любви — до оргазма) — пытается вырвать церковь, намеренная (вместе с государством) распоряжаться вашим подсознанием.

Подростков карают за мастурбацию, надевают (как в эпоху репрессивной медицины) на член «намордники» невинности (точней говоря, на-хуйники), пытаются свести сексуальность к минимуму, — не просто в интересах социального контроля, но и пресекая опыты «полётов», трансформации сознания — без санкции церкви.

Библеист и философ Аверинцев когда-то написал прекрасное эссе о том, почему Христос «никогда не смеялся» (во всяком случае, Библия об этом молчит). Оргастическая природа смеха — это всегда потеря рационального контроля над собой и «отлёт от реальности». (Как и оргазм). По мысли богослова, Христос не мог терять духовной власти над «полнотой» своей личности — в силу её божественной природы (поскольку момент смеха — это короткий отказ от «полноты» своего «я», его парадоксальное дробление).

Парадокс, лежащий в основе смеха, — противоречит религиозной картине мира. Иррациональный «отлёт» от творения (в виде смеха и оргазма) немыслим для Христа. Поэтому улыбка идёт ему больше, чем хохот.

Если Аверинцев прав, то богословское эссе — повод для грустных мыслей.

Герой, лишённый тайны смеха, таинства оргазма, вряд ли может в полной мере называться «сыном человеческим». Да и с мирской точки зрения, никогда не кончавший подросток (или юноша-Христос), не знающий эрекции, «истечения», взрывов оргазма, достоин абсолютного сочувствия. Что вообще он тогда знает о нас?

Читайте также:   Поэт из Красноярска посвятил цикл стихов ЛГБТ

Возможно, ему ведомы «высшие» тайны мира, но может ли Христос, лишённый сексуальности, представлять земное человечество? (Вопрос для богословов).

2.

Эпоха Просвещения была попыткой рационализации Эроса. С точки зрения новой этики, раскрепощённый человек имел право на «естественные потребности», которые подробно упомянуты в текстах — от де Сада до Руссо.

Но Руссо, оставивший нам поразительный пример интимной прозы, рисующий картины собственных желаний, тем не менее, относится к мастурбации и сексу с религиозно-культурных позиций.

Для автора «Исповеди» это (уже) не столько грех, сколько «порок», «вредящий организму». Годами его исповедуя (в силу специфических интимных пристрастий), юный Руссо в панике бежит от случайного парня на улице, предложившего «заняться этим» вместе. «Порочный город» Лион отложился в памяти этим эпизодом.

«Мы сидели совсем близко друг к другу, и еще не достаточно стемнело, чтобы я не увидел, к какому упраж­нению он готовился.» Сольный секс, столь привычный автору, в то же время, неприемлем для него вне любовных отношений. «Я был подвержен тому же по­року, но это воспоминание надолго излечило меня от него».

Романтик-одиночка, мучительно пытавшийся найти баланс своей особой S/M-сексуальности с галантными стандартами века, Руссо — не столько христианин, сколько эстет. Картинка мужского оргазма, с которым он столкнулся в 16−17 лет в церковном приюте, в момент случайных домогательств (#metoo своего времени) вызывает у него эстетический шок и трепет.

«Я не представляю ничего более уродливого для стороннего наблюдателя (пишет Руссо), чем грязные движения и ужасное выражение лица, горящего самой грубой похотью. Никогда мне не доводилось видеть другого мужчину в подобном состоянии, но если все мы именно так и выглядим в минуты страсти, то женщины, должно быть, смотрят на нас слишком влюбленными глазами, раз не приходят от нас в ужас.».

Облагородить секс может только магия любви (считает автор). Сама по себе сексуальность — вещь «животного» порядка.

«…Наконец он перешел к самым возмутительным вольностям, и пытался заставить меня, завладев моей рукой, делать то же самое с ним. Я вскрикнул, вырвался и отскочил от него. Однако в последние мгновения его беснований я видел, как что-то белое и клейкое, от вида чего мне стало нехорошо, полетело к камину и шлепнулось на пол…»

Столетия прошли, а практики харассмента — ничуть не изменились.

В то же время, двойственность этой позиции автора — в откровенных ссылках на те сексуальные практики, без которых он и сам не был бы счастлив: «Кто поверил бы, что розги, полученные в возрасте вось­ми лет от тридцатилетней девушки, оказали решающее воздействие на мои склонности, желания и страсти до конца жизни». «В сво­ём нелепом эротическом исступлении и странных выход­ках, до которых оно меня иногда доводило, я мысленно прибегал к помощи женщин, но никогда не думал, что от них надлежит ждать совершенно не того, чего я так страстно желал».

«Исповедь» Руссо — замечательный пример поиска баланса между Эросом и Культурой в эпоху преодоления христианского догматизма.

Сексуальность (даже нестандартная) — естественное свойство человека, важное само по себе, часть личности, независимо от семьи и продолжения рода.

Сам Руссо парадоксальным образом выступает на страницах «Исповеди» как жертва мужских «домогательств» — и одновременно как «визуальный насильник», — преследуя случайных девиц обнажённым пенисом. Он герой #metoo — одновременно в двух различных ипостасях.

Такова сложная натура человека, далёкого от сексуального «стандарта». Насильник и жертва в одном лице.

(«Мое возбуждение выросло до того, что я разжигал его самыми нелепыми выход­ками. Я прятался в темных аллеях и укромных уголках, от­куда мог издали показываться женщинам в том виде, в каком хотел бы быть рядом с ними. То, что я открывал их взорам, являло собой нечто скорее смешное, нежели непристойное. Нелепое наслаждение, какое я получал при этом, невозможно описать»).

Несмотря на осуждение сексуальных «выходок», — эта проза становится формой нормализации сексуальности. Описание техник, фантазий и сексуальных реалий — способ изучения (пока ещё в «моральной» парадигме) сложной человеческой натуры.

3.

Традиционная галантная культура (тем не менее) обычно выражает опыт «большинства». Она охотно сообщит нам о любви — как высшей форме мистического опыта, о «слиянии двоих», о том, что «полнота» переживания бытия достигается только в паре. (С этим сложно спорить).

Серебряный век вполне поддержал эту традицию, — добавляя к традиционным парам — мужские союзы с их нестандартной любовью.

Но с приходом аналитики Нового времени в культуру (психоанализ, кстати, родом из словесности), становится понятнее сложный образ человека, чья сексуальность — может быть не только природной функцией, но и частью сложной идентичности.

«Эрос познания» — это не парный эрос, но скорее — миссия одиночки.

Эддингтон или Тьюринг — точный образ того, что имеется в виду. Прошлый век справедливо заметил, что сексуальность — не обязательно сфера семьи и репродукции, это ещё и универсальный, экзистенциальный опыт человека, постигающего мир.

Захваченный страстями и идеями Платон, мистический девственник Андерсен, «парадоксалист» Уайльд, одинокий гений Чайковский, помешанный на математике Алан Тьюринг — в общем-то, герои-одиночки. Чей уникальный и творческий мир невозможно «изолировать» от эроса. Так же, как у героев «Мечтателей» Бертолуччи невозможно отделить поиски новых границ сексуальной свободы — от политического и эстетического бунта 60-х.

Сексуальность стала частью личной и культурной идентичности человека. Без неё любой из нас «не полон». (Борьба за равноправие ЛГБТ — часть общего процесса «нормализации» Эроса).

Это — важный факт культурного значения.

Каждый из нас по-своему «художник», пытающийся сделать выход за культурные и личные «пределы» — полноценным и творческим актом, главным событием жизни. Для одних это — дети, для кого-то — тексты или образы.

Наверное, дело природы и выбора — куда парить на крыльях Эроса. В любовные туманы или творческие дали, вместе или в одиночку. Важнее другое. Мало, если инструмент (флейта, ручка или пенис) — всегда с тобой. Это не проблема; важно услышать мелодию. Чтобы она победила Время.

Alex Hotz

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Не пропусти самые интересные статьи «Парни ПЛЮС» – подпишись на наши страницы в соцсетях!

Facebook | ВКонтакте | Telegram | Twitter | Помочь финансово
Яндекс.ДЗЕН | Youtube

Из этой же рубрики

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.