Дмитрий Марков и его тоска по любви

Жизнь Дмитрия Маркова, одного из главных фотохудожников современной России, стала книгой. На русском вышла первая биография о мастере, который прожил недолго, но с яркостью исключительной. Для многих это первое столь близкое знакомство с автором, работы которого они с большой вероятностью знают.

Квир-обозреватель Константин Кропоткин отмечает вопрос не самый главный, но, безусловно, важный для истории: в книге, в начале 2026 года увидевшей свет в издательстве Freedom Letters, впервые говорится о гомосексуальности Маркова. Факт, который впервые с такой открытостью проговорен публично. 

Какой получилась биография Дмитрия Маркова

Его имя особых примет не имеет, а потому, признаться, легко забывается. Его фотографии однако моментально впечатываются в память. Взявшись за реконструкцию короткой жизни Дмитрия Маркова, биограф Владимир Севриновский не нуждается в объяснениях, почему такая книга должна бы появиться на свет — речь об одном из лучших фотохудожников современной России, имевшем большую фанбазу, что не мешало ему заслужить уважение коллег по цеху. Премии, гранты, выставки в Москве и Париже, — все приметы профессионального успеха на своих местах, что до причины, то она, наверное, в особого рода простоте. Это не плакат, а род притчи, сам же он мог бы стать героем «жития», но, по счастью, избежал этой участи в книге-исследовании, полифонической достаточно, чтобы читатель мог оценить глубину и сложность описываемой личности.  

Время действия равно времени жизни: Дмитрий Марков родился в 1982-м, а умер в 2024-м, хлебнув отчаянной нищеты 1990-х в подмосковном Пушкине, едва ли не случайно сделавшись журналистом в Москве, затем, как по наитию, взяв фотокамеру, и, как вспоминают давно его знавшие, едва ли не сразу показав свой уникальный дар. Марков умел видеть то, для чего другим нужны такие, как Марков. 

«Темные широко расставленные глаза подростка смотрят в объектив спокойно и отрешенно. Губы по-детски пухлые. Нос искривлен после перелома. На шее белой лентой закреплена черная накидка, похожая на сутану католического священника с римским воротником. Она покрыта срезанными прядями — юношу бреют под ноль. Лица парикмахера не видно, только руки. Одна состригает машинкой последние волосы с левого виска. Другая придерживает лоб юноши. На ней вытатуированы часы и короткая надпись: «До смерти».

Странность, которая, возможно, достоинство: рассказывая о фотографе, эта небольшая по объему сумма свидетельств не содержит образцов его творчества, — только описания в начале каждой из пяти частей, что с одной стороны лишает читателя личного диалога с изображением, а с другой, — помогает понять, что видит в нем сам биограф.

Владимир Севриновский, никогда своего героя лично не знавший, вырастил этот текст из обещания написать о статью о нем, умершем очень для большинства внезапно, но, увы, предсказуемо рано для тех, кто хорошо знал его самого.

«Героин он заказал «просто понюхать». Но привезли уже заправленный шприц. Дима обреченно подумал: «Ладно, че уж теперь». Они пошли в барный туалет, и курьер сделал укол. Будущему фотографу было восемнадцать лет».

В том, что это хроника объявленной смерти, читателю становится ясно довольно быстро: Марков, дитя времен неблагополучных, без тормозов и ограничителей, страдал от наркотической зависимости, спасался от нее в лихорадочной работе, а когда российское время раскололось на «до» и «после» 24.02.22, не сумел больше собрать себя.  Так, во всяком случае, можно понять из книги.

В ней указано, что Марков умер от передозировки метадоном, и верстовыми столбами предыдущих лет мнятся другие наркотические вещества, для читателя (для меня, в частности) экзотические — например, «трамал», «опиоидное обезболивающее, которое выписывают больным раком»: «Дима был потрясен: эйфория от трамала была совсем другого уровня, чем от марихуаны или грибов. Это не были яркие галлюцинации, безудержные фантазии, сексуальное возбуждение. Наоборот, наркотик дарил ему тишину и покой».

Беспокойство, с каким Марков жил свою жизнь, можно назвать моральным: Россия ему знакомая никогда не была местом, где торжествовала справедливость, требование же ее было, если верить биографу, было все более настоятельным. Он был из тех, кто «лез на рожон», был громок там, где другие, более осторожные, предпочли бы молчание. Показательна описанная в книге стычка с полицейским, которому не понравилась смуглота Маркова, доставшаяся от деда по материнской линии, выходца из казахской деревни.

«Дмитрий изображал паническую атаку, орал, чтобы к нему не прикасались и <…> Если бы Марков извинился или хотя бы промолчал, конфликт был бы исчерпан. Но он внезапно совершил то, что позже называл коммуникативным суицидом. Неожиданно для себя самого Дмитрий брякнул: — Потому, что вы мне омерзительны, весь ваш образ мыслей и действий. Дело кончилось поездкой в отделение».

Марков работал много, в чем биограф видит и своего рода зависимость, и временное спасение от нее. Едва ли не первым из профессионалов-фотографов он начал снимать на смартфон, а результаты трудов с успехом публиковать в соцсетях (почти 850 тысяч фолловеров только в инстаграме). Непоказная, естественным образом декларируемая демократичность расширяла не только личные творческие горизонты, но и открывала новые возможности для единомышленников, для социальных проектов.

Для большинства он — фотохудожник, работы которого вписаны в историю российского искусства, но немало и тех, кто знает Маркова в первую очередь как волонтера, на протяжении всей сознательной жизни занятого спасением детей, попавших в ПНИ, психоневрологические интернаты, мир, где, говоря словами фотожурналистки Виктории Ивлевой, «не бывает президентских амнистий, где люди дотлевают до старости, постепенно превращаясь в траву, в водоросли, и уходят в песок, не оставив следов и памяти о себе».

Биограф, опираясь на слова своих собеседников и информацию из открытых источников, описывает, как Марков, молодой газетчик из социальных сирот вырос в одну из приметных фигур волонтерского движения, — тех готовых к выгоранию энтузиастов, убежденных, что делами малыми можно устранить скотское отношение власти к тем, кто защитить себя не способен, к детям, людям с инвалидностью, старикам. Его голос стал слышен не в последнюю очередь благодаря регулярным записям в ЖивомЖурнале,  но прежде всего цеплял его «фотоглаз», помогая увидеть неизвестную многим Россию.

Он хорошо писал, и еще лучше снимал, — и в сочетании страстных слов с незабываемыми картинами сумел зафиксировать Россию до ее окончательного превращения в фашизоидного монстра — ее детей, ее людей, не в последнюю очередь тех, кто потом стал пушечным мясом для коллективного путина.

 «…ему удалось невероятное. Выходец из маргинальной среды, обладатель неудобной ориентации и наркозависимый сумел выбиться в люди и стать своим для миллионов. Жители российской глубинки восхищаются им как человеком, рассказывающим о них с любовью. Столичные интеллигенты впечатлены внезапно открывшейся перед ними страной, которую они никогда не видели»

«Жизнь Дмитрия Маркова», вышедшая в серии «Пока», напоминает и о стандарте жизнеописания, — рядовом на Западе и исчезающем в России, — который предполагает, что нет фактов «приличных» и «неприличных», важно все, что помогает лучше увидеть и понять другого. Владимир Севриновский не пытается украсить человека, как не хочет его и принизить. Он в своих оценках, пожалуй, похож на своего героя; Дмитрий Марков умел пройти по тонкой грани, в равной степени удаленный и от холодной отстраненности препаратора бытия, и от жаркого любопытства вуайериста, интересующегося неказистым, неприкаянным, странным, диким.

Этот фотограф снимал детей и людей с инвалидностями, нищих, бомжей, военных, продавщиц и случайных прохожих, и в панорамности пойманного был, наверное, уникален. Книга же, там и сям реконструируя создание того или иного снимка, помогает понять чуть больше творческий метод беспокойного художника, способного, кажется, одухотворить любую грязь и черноту. Например, знаменитый портрет омоновца в балаклаве под портретом Путина был снят тайком, в полицейском отделении, куда  Марков попал в числе других протестующих против военной агрессии России в Украине. Он мог бы помахать журналистским удостоверением и избежать задержания, но предпочёл остаться — и его работа стала одним из символов современной России.

«Казалось, у силовика и президента на двоих одно лицо. Картинка распространилась настолько стремительно, что дошла даже до силовиков в отделении <…> Суд оштрафовал Дмитрия на 20 тысяч рублей. Освободившись, он устроил в фейсбуке аукцион, продал снимок за два миллиона и перечислил их правозащитным проектам «ОВД-Инфо» и «Апология протеста». Эта фотография стала культовой. Ее увидели даже те, кто вовсе не интересовался фотоискусством. Для многих оппозиционеров Марков превратился в символ непримиримой борьбы с режимом. А сам фотограф в это время пил с военными и дружил с голосующими за Путина. Он принимал людей такими, какие они есть».

Биограф не устает повторять, что, вырастая до обобщения, к лучшему этот мир искусство Маркова не меняет, что до его подопечных, упомянутых в книге, то, складывается впечатление, ни один из них, вырвавшийся из плена бессердечной государственной опеки, получивший шанс на достойную жизнь не сумел вполне им воспользоваться: кто-то испугался свободы и вернулся в клетку, кто-то, не умея держать себя в рамках, погиб.

«Жизнь Дмитрия Маркова» пытается представить выдающегося художника во всем смятении его бытия, — суетливый, изможденный для одних, он благоуханен наподобие святого для других. Но и в том, и другом случае бесконечно несчастливый, — из жизнеописания следует, что привычном для фотографа мире не было такого модуса, которое могло бы называться счастьем, и не в последнюю очередь потому, что он, выходец из среды маргинальной, был гомосексуален. Владимир Севриновский говорит об этом с пониманием человека, в квир-проблематику не вовлечённого, но осознающего ее важность.

«К юности Дмитрий осознал свою особенность: ему нравились мужчины. Известно по крайней мере об одних его серьезных отношениях, в ранней молодости. Впоследствии он писал в соцсетях о многом: употреблении наркотиков, неприглядных поступках, болезнях, — но об этом умалчивал. Возле него часто были красивые женщины, и он намекал, что его отношения с ними не только дружеские. Марков понимал, чем чреват каминг-аут в консервативной среде, где сильна тюремная этика. В провинции, по которой он ездил, и так было небезопасно, а если б местные прознали, что он гей, его просто могли бы убить, и даже сама мысль, что они пили из одной с ним кружки, навсегда бы омрачила этим людям жизнь».

Севриновский не скрывает, что аутинг — рассказ о гомосексуальности без разрешения — составляет серьезную этическую проблему и в том случае, если человек уже умер. В свое оправдание он сообщает, что Дмитрий Марков людям близким всегда говорил о своей гомосексуальности, ему было важно обозначить это обстоятельство. В книге весьма уместна и цитата квир-журналиста Карена Шаиняна о том, что «человек, особенно выдающийся, после смерти не принадлежит себе. Любые его тайны становятся предметом исторического и публичного интереса <…> Будет низостью замалчивать эту огромную часть, которая во многом объясняет жизнь Маркова. Единственное, что можно хорошего сделать для человека после смерти, это перестать делать вид, что его жизнь была чем-то постыдным. Гомофобия убивает людей. Это не пафос и не преувеличение. Убивает напрямую и опосредованно».

Придирчивый квир-читатель мог бы посетовать, что этой главе в жизни Маркова уделено немного внимания, и всякий раз это взгляд человека извне, говорящего вежливо и скупо, не очень уж сильно стремящегося понять, как квир-идентичность повлияла на художника, в какой мере стала причиной того, что акценты в его художнической поэтике были расставлены именно таким образом. Жаль, что не нашлось тех, кто рассказал бы биографу, каким был фотограф как персона сугубо частная, как общался со своими возлюбленными, о чем — возможно — мечтал с ними сообща, как характеризовал себя и мир. Этих, важных для понимания «записок у изголовья» в книге нет, но ценно уже то, что биограф, касаясь самого нежного, избегает ложной щепетильности, не впадая ни в грех ханжества, ни вульгарности.

Учитывая гомофобию в качестве государственной политики,  такие книги в России невозможны, и чем-то вроде чуда мнится появление их на русском языке вне страны торжествующего путинизма. Если раннюю смерть Дмитрия Маркова можно назвать «запрограммированной», то жизнь после оной — явление из ряда вон выходящее, равное, впрочем, и волшебству его фоторабот, с беспримерной силой облагораживающих жутковатую российскую жизнь, способных увидеть в ней все ту же жажду любви.

«Дима поймал своей камерой наш главный и самый тайный секрет, — приведена в книге фраза режиссера Кирилла Серебренникова, —  Секрет этот в том, что мы полны желания любви, а не злобы, дорогие россияне, что за всем неуютом нашей жизни, за всей странностью нашего быта и муторностью бытия есть вечная тоска по любви».

И еще одна цитата: «Бабушки сидят во дворе. Они рассматривают портрет Маркова и не узнают соседа. Одна вглядывается особенно внимательно и разочарованно качает головой: — Какой-то не русский»